— Но это очень особенный медведь, отец. У него был полумесяц на груди, и его держали в очень дорогом зверинце.

Касадор вздохнул.

— Боюсь, каким бы экзотическим он ни был, медведь всё равно на вкус как медведь, моя дорогая. — Он поставил почти полный фиал на поднос Дюфэ.

Вайолет оскалилась.

— Всё было бы гораздо лучше, если бы Астарион не отказался работать со мной!

— Ты сбросила мне на голову громовой камень. Если таково твое представление о командной работе, неудивительно, что в школе тебя всегда брали в игру последней. — Астарион понятия не имел, так ли это, но по тому, как Вайолет сверкнула глазами, понял, что попал в яблочко. — О божечки. Тебя ведь правда брали последней, да? Даже после тех детей, которые не могли бросить мяч, и тех, кто ел червей? Какая абсолютная предсказуемость.

— Дети, — произнес Касадор, поглаживая предпоследний фиал. — Не заставляйте меня отправлять вас в ваши комнаты.

Астарион слегка поклонился и отошел от Вайолет. Когда Касадор отвернулся, Вайолет показала ему неприличный жест.

Фиал Аурелии был красно-золотым, с яркими бликами, которые, казалось, плавали под стеклом. Тифлинг стояла спокойно и молчаливо, пока Касадор снимал печать. Запах был тонким, но при этом в нем таилось что-то знакомое. Астарион глубоко вдохнул, пытаясь определить его. Он напоминал ему о чем-то… о ком-то… возможно, это духи? Нет, не будь абсурдным. Кто использует кровь как парфюм? Хотя, если бы кому-то это удалось, я бы, наверное, присмотрелся. А то и принюхался. Впрочем, на тебя бы слетались трупные мухи, а это изрядно испортило бы весь эффект. «Какая прекрасная фигура, жаль только, что вся в мошве».

— О, это изумительно. — Касадор сделал глоток и от удовольствия закрыл глаза. — Полнотелое, насыщенное, с легкой кислинкой. Дракон, не так ли? Какого цвета?

Аурелия поклонилась.

— Медный, милорд.

Астарион прикусил язык, чтобы не издать восклицание. В мире было много медных драконов. У него не было причин думать, что это именно та, которую он знал, или вообще как-то переживать по этому поводу. Баджия солгала ему, а потом бросила. За более чем столетие она ни разу не вернулась, чтобы проведать, как он там поживает. Так ей и надо, если она наткнулась на Аурелию в темном переулке.

Интересно, где, черт возьми, Аурелия раздобыла кровь дракона, и скажет ли она ему, если он спросит.

— И остаешься ты, Астарион. Последний и, как видно, с наименьшим результатом. — Касадор поднял последний фиал и откинулся в кресле. Когда он постучал по стеклу, маслянистая черная жижа на дне дрогнула. — И что же ты мне принес… или, судя по всему, не принес?

— Живую кровь умирающего бога, — ответил Астарион. — Но он был полон, когда я отдавал его Дюфэ. Твоя дочь Далирия украла ее из твоей ритуальной комнаты для своих экспериментов.

— Вот как. — Взгляд Касадора задержался на Далирии, которая вздрогнула, словно ожидая удара. — Дочь моя, это правда?

Она пробормотала что-то неразборчивое. Взгляд Касадора стал жестче.

Тишина в зале сгустилась до такой степени, что стала почти осязаемой, как дым. Остальные отродья попятились от Далирии. Йоусен так вжался в стену, что почти исчез. Все прекрасно понимали, что последует за этим.

Когда скрип двери разорвал тишину, это стало болезненным облегчением, словно вывихнутый сустав вправили на место. Вошел Гоуди — его кости гремели при каждом шаге — и отвесил Касадору короткий поклон.

— Проследи за тем, чтобы наша дочь усвоила, почему нельзя красть у отца.

— Разумеется, Хозяин. — Гоуди направился к Вайолет, которая с визгом отскочила в сторону.

— Не я! Это сделала Далирия. Скажи ему, отец!

— Ха, — произнес Гоуди, когда Касадор кивнул. — Ну надо же, какой неожиданный поворот, кто бы мог подумать. — Его костлявые пальцы сомкнулись на плече Далирии. — Идем, дитя мое, посмотрим, какие песни ты нам споешь, а?

Далирия умоляюще посмотрела на Астариона, поэтому он отвернулся и принялся изучать фиал в руках Касадора, пока дверь не закрылась и грохот костей палача окончательно не стих.

— Какая жалость, — пробормотал Касадор. — Едва ли тут осталось хоть что-то, что стоит пробовать, не так ли? И всё же… — Он вытащил пробку и позволил трем каплям упасть ему на язык — трем последним каплям крови, пролитой умирающим богом теней.

В ожидании Астарион впился ногтями в ладони. Касадор закрыл глаза, но не издал ни звука, не произнес никакого вердикта, как делал с остальными. Он даже не шелохнулся.

Боги верхние, неужели я случайно отравил его? Оставив в стороне праздные фантазии о взрыве, Астарион никогда всерьез не задумывался о том, что эта кровь может как-то навредить Касадору. Он не знал, хорошо ли это будет. Если их хозяин умрет, они все навсегда останутся отродьями, но по крайней мере их разум будет принадлежать только им.

— Отец? — наконец позвал он.

Касадор повернул голову лишь на долю дюйма, но этого хватило, чтобы свет факелов блеснул на его щеках.

Касадор Зарр, древний повелитель вампиров, слуга Мефистофеля, инферналист и владыка ночи — плакал.

— Ох, блядь, — прошептал Петрас. В кои-то веки они с Астарионом были абсолютно солидарны. Никто из отродий никогда не видел ничего подобного. Остальные попятились так далеко, как только могли, растворяясь в немногочисленных тенях; каждый из них отчаянно пытался стать как можно более мелкой мишенью.

Астарион стоял один в центре зала, сцепив руки, чтобы скрыть их дрожь.

Если он будет выглядеть так, будто собирается меня убить — беги к двери. Если он будет выглядеть так, будто умирает — беги к нему и вскрывай вену. Если он что-то скажет — извиняйся и умоляй о пощаде. Нет, извиняйся и говори, что это Далирия, должно быть, что-то в нее подмешала. А потом умоляй о пощаде. Ни один из планов не был хорош, но это не имело значения, потому что хороший план в данный момент был невозможен. Всё, что оставалось Астариону, — стоять и ждать взрыва.

— Умереть… — Касадор вдавил основание ладони в глаза. — Умереть и потерять всё это… эту великолепную жизнь. Быть столь великим и знать, что всё это подходит к концу… — Он без тени стеснения вытер слезы. — О, мой мальчик. Мой милый Астарион. Какой подарок ты мне преподнес.

Во рту у Астариона пересохло так, что ему пришлось сглотнуть, прежде чем он смог ответить:

— Разумеется, отец. Это было для меня честью.

Касадор протянул руку. Астарион подошел к креслу и опустился на колени, подставляя щеку под руку древнего вампира. Он не мог поверить, что это происходит на самом деле. Сработало? Он выиграл?

Жалкие боги, неужели я наконец-то стану вампиром?

Он понимал, что надеяться глупо, но ничего не мог с собой поделать. Чувство разгоралось в груди дикой, безумной радостью, от которой, казалось, разорвет грудную клетку.

— Дорогой Астарион. — Касадор заглянул ему глубоко в глаза, и Астариону даже не пришлось имитировать дрожь предвкушения.

Сейчас? Он сделает это прямо сейчас? Позволит мне выпить его крови и наконец-то, наконец-то обрести свободу?

Старик подался вперед. Астарион закрыл глаза.

Сухие губы коснулись его лба.

— Будь здесь полный фиал, я бы обратил тебя в эту же ночь. Но когда я всё-таки создам вампира, — прошептал Касадор ему на ухо, — ты будешь первым, мой мальчик.

О. Ясно. Разумеется, это должно было обернуться чем-то подобным. Я знал, что надеяться глупо, но всё равно надеялся.

Но он знал свою роль и знал, что ни в коем случае нельзя показывать слабость. Астарион ответил:

— Спасибо, отец, — и склонил голову, всё так же стоя на коленях у ног Касадора среди обломков всех своих недавних надежд.

***

— Я так и знал, что это просто очередная психологическая игра, — сказал Петрас. — Так и знал.

— Ничего ты не знал, — огрызнулась Вайолет. Астарион сделал еще один большой глоток разбавленного кровью вина.

— Блядь, я прекрасно всё знал, ты, мелкая…

Аурелия опустила свой кубок на стол с таким звуком, словно судья ударил молотком.