Он попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на другого пленника, и шею свело спазмом от боли, настолько интенсивной, что она была почти зримой.

— Хотя могу сказать, не боясь ошибиться, что бывало мне и получше.

— Это я могу исправить, — произнес мелодичный гравийный голос. Другой мужчина отодвинулся от стены. На его ногах были кандалы, но руки были лишь связаны веревкой. Он протянул их и твердо положил связанные руки на плечо Астариона.

Что-то вспыхнуло между ними, что-то, что ощущалось так, словно чистый солнечный свет пролился на его кожу — сияние, которое запело на нервах Астариона и проникло в его кровь. На мгновение ощущение было почти приятным: жжение, ласковое, как виски, стекающее по горлу, но затем виски превратилось в кислоту, и жжение нарастало, пока не стало палящим солнцем пустыни, выжигающим добела его кости; и каждая частичка его существа с криком отшатнулась от этого света, который был вовсе не светом, а чем-то иным — чем-то ужасным, чем-то святым…

— Эм, — произнес его сокамерник. — Такого раньше никогда не бывало.

Астарион пришел в себя вжатым в решетку, так далеко от другого мужчины, как только позволяла цепь. Он посмотрел на свое плечо, ожидая увидеть почерневшую кожу или, возможно, даже обугленную кость в том месте, где его сжала рука мужчины.

Кожа была гладкой, без малейших следов волдырей. Несмотря на то что магия — а это могла быть только магия — вызвала ощущение сгорания заживо снаружи внутрь, она не причинила ему абсолютно никакого вреда.

— Никогда больше так не делай, — процедил Астарион голосом, который должен был заставить его сокамерника съежиться, как побитую собаку.

Его сокамерник не съежился. Он даже не смотрел на Астариона. Он уставился на собственные руки, словно видел их впервые в жизни, и поворачивал их с явным недоумением.

Зеленый свет в дальнем конце коридора давал ровно столько освещения, чтобы Астарион мог различать цвета, пусть они и приобрели зеленоватый оттенок. Его сокамерник был крупным мужчиной с белыми глазами без зрачков и кожей, которая, вероятно, была золотистой. На виске виднелась покрытая коркой рана, кровь затемнила волосы вокруг нее, но все остальное поблескивало, как только что отчеканенная монета — хотя, учитывая освещение, Астарион затруднился бы угадать номинал. Его лицо вполне могло бы быть отчеканено на той самой монете — квадратная челюсть, орлиный нос, точеные скулы, уши, слегка заостренные кверху. А еще он, казалось… светился?

Девять Преисподних, так и есть. Его окружало слабое сияние, едва заметное, если только не смотреть на него в упор. Оно не было достаточно ярким, чтобы при нем можно было читать, но Астарион мог представить, что оно было весьма полезно для того, чтобы попадать ключом в замочную скважину в темноте. Наверное, при ярком дневном свете никто бы и не заметил, но в темной камере это бросалось в глаза.

Аасимар. Дитя небожителей. Белые глаза выдавали его с головой, а свечение лишь подтверждало догадку. Взгляд Астариона скользнул ниже: широкие плечи, все еще облаченные в изорванные остатки гербовой накидки, закованные в кольчугу бицепсы, кираса, испещренная шрамами от бесчисленных битв, но все еще почему-то блестящая…

— Ох, Преисподняя, — выдохнул Астарион. — Ты паладин.

***

— Да? — произнес аасимар, словно удивившись, что ему пришлось переспрашивать. Он протянул руки, будто для рукопожатия. — Хан ден Суриэль, к вашим услугам.

Астарион посмотрел на протянутую руку как на дохлую камбалу.

— Ты пытался наложить на меня руки.

— Да, — ответил ден Суриэль, — и ума не приложу, почему это не сработало. — Он снова уставился на свои руки. — Интересно, может, культу удалось каким-то образом заблокировать божественные энергии… но нет, это невозможно. — Он кивнул сам себе. — Боги всегда могут найти нас, какой бы темной ни была ночь и глубоким ад.

О, радость-то какая. Я в тесной камере с религиозным фанатиком. Причем с таким, который, судя по размеру этих бицепсов, может переломить меня через колено. Астарион посмотрел на цепь, приковывавшую ден Суриэля к стене. Достанет ли он до меня оттуда? Думаю, нет… Эльф осторожно отодвинулся еще немного подальше.

— Прошу прощения, — сказал паладин. — Я могу попытаться сотворить исцел…

— Нет! — Астарион откашлялся. — А, то есть, я хочу сказать, все в полном порядке. Тебе стоит поберечь свои заклинания. Несомненно, они понадобятся тебе в самом скором времени. Гостеприимство наших очаровательных хозяев оставляет желать лучшего.

— Истинная правда, — согласился паладин. — Они что-то говорили об инквизиторе. — На этом красивом золотистом лице появилась гримаса. — И почему это всегда инквизиторы?

— Спасибо, — сказал Астарион с искренним чувством. — Наверняка же есть какое-нибудь другое религиозное призвание, вселяющее страх и ужас в сердца врагов и все такое.

— Монахини, — мрачно ответил аасимар. — Я лучше столкнусь с двадцатью инквизиторами, чем с одной настоятельницей.

— О, не скажи. Знал я как-то пару близняшек на службе у Сун, с ними было очень весело на вечеринках.

— Ну, может, с монахинями Сун. — Аасимар содрогнулся. — С нашими… нет.

Астарион вытянул шею, изучая кирасу паладина. Разглядеть эмблему было трудно даже с его превосходным ночным зрением.

— Это серебряная ласка?

— Серебряный Барсук. — Паладин потер эмблему на груди. — Слышал о нас?

В его голосе зазвенела надежда. Астарион с определенным удовольствием ее растоптал.

— Нет.

Аасимар вздохнул.

— Никто никогда не слышал. Ты знаешь об Ордене Сияющего Сердца?

— Слышал о них, — осторожно сказал Астарион. Три младших паладина Ордена однажды проникли во Дворец Зарра после впечатляюще непродуманной попытки Вайолет соблазнить одного из них. Потребовались дни, чтобы ожоги зажили, и годы, чтобы Астарион перестал припоминать это за ужином.

— Мы вроде как они.

Астарион подозревал, что «вроде как» тянуло на себе очень большую смысловую нагрузку в этом предложении.

— Вот как?

— Ну… — Проблема с паладинами заключалась в том, что они были фундаментально честны. — Нас, эм, меньше. И мы более узко специализированы.

— И на чем же?

— О, да. — Паладин расправил плечи, и слабое свечение стало на волосок ярче. — Мы специализируемся на охоте на нежить.

— Ну конечно.

Астарион провел несколько минут, мысленно проклиная богиню неудач во всех ее ипостасях. Серьезно, Бешаба? Серьезно? Я бросаю монету на твой алтарь каждый раз, когда бываю в той части города. Я ни разу не грабил твой ящик для пожертвований, ни единого разочка. И это твоя благодарность?

Если на то пошло, Тимора, где ты шлялась последние сто пятьдесят с лишним лет?

Паладин все еще говорил. Астариона это могло бы раздражать, но голос у него действительно был великолепным. Заметьте, большинство паладинов, кажется, обладают именно таким голосом, который нужен, чтобы стоять и декламировать о врожденной доброте людей… и таким мозгом, который не понимает, что ты несешь абсолютную чушь.

— …В общем, поэтому я и приехал во Врата Балдура. И как только я услышал, что под городом есть культ нежити, поклоняющийся реликвии мертвого бога… что ж, сам понимаешь, почему я здесь. — Паладин сделал самоироничный жест. — Достаточно сказать, что их оказалось намного больше, чем я ожидал.

— Да, могу себе представить. Так значит, вы поклоняетесь барсуку?

— Нет, нет. — Ден Суриэль выглядел потрясенным. — Я служу Латандеру, Повелителю Утра. Барсук — это идеал, которому мы стремимся подражать. Сильный, свирепый, цепкий…

— Хорош в разорении курятников.

— Да будет тебе известно, я гроза курятников.

Это была шутка? Преисподняя, мне кажется, это была шутка. Не знал, что паладинов выпускают с чувством юмора. С другой стороны, Латандер — бог покладистый, насколько это вообще возможно. Кроме тех случаев, когда дело касается нежити. Внезапная мысль пришла в голову Астариону.