Шляпа сдвинулась назад, открывая маленькое, полное надежды лицо.
— А вы, случайно, не музыкант?
Двести лет назад Астарион выучил одну-единственную песню на лютне исключительно ради того, чтобы забраться в штаны к одному прекрасному юноше, а потом выбросил инструмент в окно во время их неизбежно бурного расставания.
— Увы, лишь ценитель. Я безмерно восхищаюсь теми, кто умеет играть, но сам подобным талантом обделен. — Он выдержал паузу, ровно настолько, чтобы надежда в сердце барда успела вспыхнуть и начать угасать. — Простите мне мою дерзость, но вы, случайно, не выступаете на закрытых приемах?
Глубокие карие глаза, которые вполне органично смотрелись бы на кокер-спаниеле, широко распахнулись.
— Ну разумеется, — сказал полурослик и отвесил короткий поклон. (Шляпа отвесила поклон куда более размашистый). — Лютик, магистр музыкальных искусств, к вашим услугам.
Астарион прижал руку к сердцу.
— Поистине, сама судьба свела нас этой ночью. Мой друг устраивает торжество до самого рассвета, и, боюсь, нашего музыканта свалила лихорадка, оставив нас в прискорбном дефиците музыкальных талантов. Знаю, просить об этом — уже слишком, вы выступали сегодня и наверняка истощены, но могу пообещать, что мы заплатим более чем щедро.
— В таком случае, почту за честь, — ответил Лютик, запихивая аккордеон под мышку под очередной сдавленный звук хвАААх. Его щенячьи глаза впились в лицо Астариона. — Эм… а вы знаете, что у вас глаза ярко-красные?
— Часть моего костюма для праздника. — Астарион принял позу, настолько театрально-зловещую, что бард рассмеялся. — Глаза — это фокус. А вот о краске для волос я уже жалею. Меня уверяли, что она легко смоется, но меня терзают смутные сомнения. — Он хлопнул себя по лбу. — Простите, я задерживаю вас разговорами вместо того, чтобы отвести во дворец.
— Во дворец? — переспросил Лютик. — Показывайте дорогу.
Астарион повернулся в сторону Дворца Зарра. Похоже, сегодняшняя охота не обернется провалом.
***
К полуночи Астарион пребывал в прекрасном расположении духа. За эту десятидневку он доставил два теплых тела — может, это и не ставило его в один ряд с Аурелией, но результат был вполне достойным. Он ясно дал понять, что не позволит прогибать себя под чужую волю — за исключением воли нынешнего повелителя вампиров, разумеется.
К тому же, теперь у него была восхитительно отвратительная шляпа.
Он подбросил фиолетовое бархатное чудовище в воздух и поймал. Сможет ли он убедить Петраса, что это последний писк моды? Он изучил веер из перьев. Вероятно, нет. Петрас, конечно, был не самым острым ножом в трупе, но всему есть предел.
Он как раз обдумывал, не приклеить ли её к голове Вайолет суверенным клеем, пока та спит, когда в дверь почтительно постучали. Только слуги стучали подобным образом. Касадор просто распахивал дверь пинком, а остальные отродья либо колотили в нее, как Аурелия, либо вообще не хотели его видеть, как Петрас. (Вайолет однажды попыталась взломать замок. Ее вопль, когда серебряная игла вонзилась ей в руку, стоил того часа, который он потратил, устанавливая эту проклятую штуковину пинцетом).
Астарион открыл дверь. Это действительно был слуга, один из многочисленных рабов Касадора. Он никогда не утруждал себя запоминанием их имен. Те, кому просто не повезло, — это одно дело, но те, кто сам мечтал стать отродьем, должны были бы сгорать от стыда; и тот факт, что они этого не делали, лишь усугублял ситуацию. Он мог презирать некоторых своих собратьев-отродий, но не питал к ним того леденящего презрения до мозга костей, которое испытывал к некоторым рабам.
— Лорд Касадор требует вашего присутствия за ужином, — произнес слуга, потупив взор.
А еще они были робкими. Он ненавидел это. Во времена его бытности магистратом его слуги никогда не были робкими. У него был камердинер, который угрожал выброситься из окна каждый раз, когда они расходились во мнениях, какой жилет ему надеть. Этот человек был абсолютным сокровищем. Астарион надеялся, что он нашел работу у кого-то, кто по достоинству оценил его гений. Шляпа барда заставила бы камердинера сброситься с самой высокой башни в городе. Астарион бросил ее на кровать, поправил манжеты и отправился на ужин.
К его глубокому облегчению, слуга привел его в обеденный зал. Ужины наедине с Касадором никогда не заканчивались ничем хорошим. Главный зал тоже переделали под имитацию песчаника. Губа Астариона слегка презрительно скривилась. Когда он впервые увидел этот зал, будучи настолько новообращенным, что под ногтями все еще оставалась могильная грязь, тот был задрапирован черным бархатом и освещен высокими жаровнями в форме бараньих голов. Это куда больше отвечало его вкусам.
Еще больше его вкусам отвечали обнаженные гуляки за столом, пьяные и смеющиеся; большинство из них были на три четверти пути к оргии, а некоторые уже в самом процессе. Астарион замер в дверях, раздувая ноздри, когда понял, что за ароматом вина и секса чувствует нечто иное, нечто восхитительное, нечто живое… Касадор дал ему выпить крови, когда он выбрался из могилы, но тогда он был наполовину безумен от голода и ужаса и не смог в полной мере этого оценить. Но теперь, отмытый и обласканный, он чуял запах крови, и она пахла экстазом.
— Иди, — прошептал Касадор ему на ухо. — Иди, мое возлюбленное дитя. Вот что теперь тебя ждет.
Астарион никогда не страдал от излишней скромности. Он сорвал с себя одежду и двинулся к ним — наполовину хищник, наполовину проситель, с затвердевшим членом и полным слюны ртом. Гуляки поприветствовали его. Перепачканные вином пальцы гладили его кожу, в руку всунули кубок. Он отпил — это было потрясающее вино, ничем не уступавшее лучшему, что он когда-либо пробовал, но внутри него все еще пылала жажда и тоска, не имевшие с вином ничего общего.
К нему прижались тела. Он пролил вино, и человеческая женщина слизала его с шеи Астариона. Чтобы сделать это, она повернула голову, и когда он увидел ее горло, его охватило нечто более странное и темное, чем похоть. Одной рукой он схватил ее за подбородок, другой за плечо, почувствовал, как во рту затвердели и заострились новые клыки, и впился в плоть.
Она не закричала. На самом деле она застонала в экстазе, хотя Астарион едва слышал это за собственными стонами. Ее кровь пронзила его, словно удар молнии, словно оргазм, и он пил ее глоток за глотком, пока она не обмякла в его руках. Толпа взревела от восторга. Он даже не понял, что кончил, пока не почувствовал на бедрах липкость, которая не была кровью. В его руке снова оказался бокал вина, о котором он не просил. На этот раз он смаковал его, вкус вина был контрапунктом к густой металлической насыщенности крови.
Женщина-тифлинг, которую он впоследствии узнает как Аурелию, пересекла его поле зрения, схватила одного из гуляк и потащила за собой. Ее лицо было холодным и отстраненным, глаза — как драгоценные топазы. Она его осуждала? Пусть. Астариону было совершенно плевать. Мужчина, которого она выбрала, извивался, прижимаясь к ней и выгибая спину. Она удержала его на расстоянии вытянутой руки, а затем вонзила клыки в его обнаженную шею. Хруст хрящей Астарион услышал на другом конце комнаты. Пекло, подумал он, мы что, убиваем их? Если так, то, казалось, гуляки отчаянно этого желали.
Прежде чем он успел развить эту мысль, к нему уже прижимался мужчина, гибкий, как угорь, и покрывал его поцелуями. Его рот имел вкус вина, а пульс бешено колотился под кончиками пальцев Астариона. Его язык скользнул по остриям клыков Астариона, а затем нажал так сильно, что пошла кровь, и вкус взорвался — густой и горячий, непохожий ни на один поцелуй, который Астарион когда-либо знал, ни на что, о чем он мог бы даже мечтать.
Он полностью отдался наслаждению. Он запивал вино кровью, а кровь вином. Гуляки подставляли ему горла и сокровенные места своих тел. Астарион никогда не чувствовал себя таким живым, таким наполненным, таким могущественным. Он был богом секса и тьмы. Бараньи головы на жаровнях молчаливо взирали сверху вниз, а золотое и оранжевое пламя скользило по его любовникам, его почитателям, его жертвам.
