— Это потрясающе. Это лучшее, что я когда-либо ел.

Баджия усмехнулась и, потянувшись, взъерошила ему волосы.

— Подожди, пока не попробуешь десерт.

Когда он поднялся в свою маленькую комнатку под крышей, кто-то постучал по ставням. Астарион открыл их, и в окно влетела его мать. Прямо в воздухе она приняла эльфийский облик, рухнула на кровать и схватила его за плечи.

— Астарион, мой дорогой, любовь моя, ты должен меня выслушать. Это невероятно важно.

Астарион никогда не видел ее в таком состоянии. Она всегда была взбалмошной, стремительной, словно ртуть, но это проявлялось как рассеянность, а не как паника.

— Я слушаю, — заверил он ее.

— Когда мы встретимся с твоей бабушкой, она спросит, чем ты хочешь заниматься. Ты должен сказать ей, что хочешь работать на винограднике, как твой отец.

Он непонимающе уставился на нее.

— Но я этого не хочу.

Мать издала звук — рваный, похожий на слово, которого не существует в природе, — и ее пальцы впились в его плечи, словно ястребиные когти.

— Конечно, хочешь.

— Но я не…

— Я знаю, знаю. Вы с отцом не всегда ладите. Я знаю. — Это было грандиозным преуменьшением, но она поспешно продолжила: — Ты же знаешь, что отец тебя любит.

Это был старый припев, и Астарион хорошо знал свою партию.

— Знаю, что любит. — Что было… ну, не то чтобы ложью. Отец действительно любил его — той недоуменной, но упрямой любовью птицы к подброшенному яйцу кукушки. Он любил Астариона не потому, что считал его достойным любви, а потому, что любить своих детей — это то, что положено делать, и нелюбовь к собственному сыну запятнала бы его образ в собственных глазах.

Глаза матери лихорадочно блестели.

— Ты должен сказать ей, что хочешь работать на винограднике, иначе она заберет тебя у меня.

Астарион моргнул.

— Что?

— Сделка… эта дурацкая сделка… о, теперь это неважно! — Она глубоко вздохнула. — Что ты ей скажешь?

— Что хочу работать на винограднике, — послушно солгал он.

— Да. Хорошо. — Она отпустила его и прижала ладони к щекам, тяжело дыша. — Эта ужасная женщина. Кто бы мог подумать, что она узнает?

— Узнает что? — спросил Астарион, но она уже меняла форму — на этот раз обращаясь в сову — и бросилась в окно, растворяясь в ночном небе.

Все это было так странно, подумал он, забираясь в кровать. Странно видеть мать в такой панике, странно спать в трактире. Простыни были льняными, мягче тех, что застилали его постель дома. На языке все еще отчетливо чувствовался вкус того соуса — ни с чем не сравнимый.

И тут к нему пришло осознание: он мог бы быть счастлив, путешествуя так вечно. Слушать истории о городах, есть еду с диковинными специями, спать на мягких простынях — и никогда, ни за что больше не возвращаться домой.

***

В ту ночь Астарион отправился на охоту, уже зная, что потерпит неудачу. И это было нормально. Большинство охотничьих ночей заканчивалось ничем. Добыть одну-две жертвы за десятидневку считалось вполне приемлемым. А вот если ты возвращался к старику с пустыми руками две недели кряду, он начинал подозревать, что ты не вкладываешь в дело достаточно души.

Пары дней на псарне под деловитым присмотром скелета Гоуди обычно хватало, чтобы пробудить в отродье воистину неистовый хищнический пыл.

Но кровь Бориса, вероятно, всё еще обволакивала горло Касадора, так что Астарион мог свободно распоряжаться собой в городе, и у него было лишь одно дельце, которое следовало уладить.

Сегодня туман был не таким густым. Он лежал над Вратами Балдура полупрозрачной вуалью, а не удушающим одеялом. Добравшись до доков, Астарион взобрался на крыши, чтобы выследить свою цель. Даже в поредевшем тумане отыскать женщину из Глубоководья сверху оказалось непросто. Он скользил взглядом от одного красного фонаря к другому, пока наконец не заметил ее. Она стояла спиной к штабелю ящиков, что изрядно облегчало задачу. Астарион бесшумно спрыгнул с крыши на самый верхний ящик и спустился ниже, пока не оказался на корточках прямо над ней.

Золотой дельфин со звоном отскочил от брусчатки у ее ног. Женщина нахмурилась и нагнулась, чтобы поднять его. Он видел тот самый миг, когда она осознала, что именно держит в руках; она резко обернулась, вглядываясь в туман, и наконец заметила его. Надо отдать ей должное, девка была не робкого десятка. Ее глаза сузились, и если бы он не слышал, как пульсирует кровь под ее кожей, то решил бы, что она раздосадована, а не напугана. Хорошо. Эта женщина заслужила хорошую встряску, раз уж вздумала его шантажировать.

— Работа сделана, — произнес он.

— Борис мертв?

— Мертв, как любовь жреца. — В улыбке Астариона мелькнуло слишком много зубов. — А теперь позволь мне выразиться предельно ясно, моя дорогая. Этот человек был невыносимым ослом, и я прекрасно понимаю, почему ты хотела от него избавиться. Но если ты думаешь и впредь использовать меня в качестве своего личного головореза, подумай еще раз.

В глазах женщины мелькнула тень. Очевидно, хотя бы на каком-то уровне, она именно на это и рассчитывала.

— Это большой город. Достаточно большой, чтобы я мог охотиться в других местах еще долго, очень долго. — Он подался вперед, опершись одной рукой о край ящика между ступнями, используя высоту, чтобы нависнуть над ней. — Но он не настолько велик, чтобы я не смог снова найти тебя, если до меня дойдут слухи, что ты вела себя… неосмотрительно.

Она попыталась пойти в наступление.

— Мои друзья знают…

— Уверен, что знают, дорогая. Станет ли тебе от этого легче в могиле?

Ее губы сжались в тонкую линию.

— Я дарю тебе смерть Бориса, — сказал Астарион, уже начиная получать удовольствие от процесса. — Несомненно, мир стал от этого только лучше. Могу даже восхититься тем, как ты всё это провернула. — Он наклонился еще ниже, так что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты была умна, и тебе повезло. Но, дорогая… — Он улыбнулся, демонстрируя ей последние полдюйма клыков. — Дважды тебе не повезет.

***

Астарион спустился с крыши в нескольких кварталах оттуда, чувствуя полное удовлетворение от проделанной работы. Он оставил бродяжку невредимой, но позаботился о том, чтобы она вряд ли снова стала его беспокоить. А если всё же окажется достаточно глупа для этого… ну, он всегда мог подкупить стражника, чтобы тот запер ее на время, достаточно для осознания своих ошибок. В самом крайнем случае он ее убьет, но это будет чудовищной тратой сил, не говоря уже о крови.

Он неспешно шел по переулку, когда прямо перед ним распахнулась дверь. Он отшатнулся от внезапного потока света. Из дверного проема высунулась мускулистая рука, держащая за шиворот какую-то мелкую фигуру, а затем бесцеремонно швырнула ее в переулок. Мгновение спустя из дверей вылетел аккордеон, ударился о противоположную стену и рухнул на землю, издав булькающий аккорд.

— Убирай свои кошачьи завывания из моего бара! — прорычал обладатель руки (и, предположительно, двери). Дверь с треском захлопнулась.

Медленно, дрожащими руками полурослик-бард сел и водрузил на голову шляпу. Шляпа была очень большой, очень фиолетовой и украшенной тремя видами перьев, включая фазаньи и павлиньи. Астарион смотрел на нее с завороженным ужасом. Она была настолько безвкусной, что каким-то непостижимым образом вышла за рамки пошлости и трансформировалась, а может и метастазировала, в искусство.

Полурослик встал. Казалось, бард не столько носил шляпу, сколько ею управлял. Полурослик и шляпа принялись шарить вокруг в поисках аккордеона.

И всё же иногда боги тебе улыбаются. Астарион подобрал пострадавший инструмент.

— Прошу, позвольте мне помочь, — сказал он. Полурослик вздрогнул от неожиданности, а затем выпрямился, собрав всё свое достоинство.

— Некоторые люди, — изрекло создание, — совершенно не ценят музыку.

— Трагично, но это правда. — Астарион протянул аккордеон. Инструмент издал жалобное хвАААх, когда музыкант забрал его. — Однако умоляю вас не судить о всех нас по этому невеже.