Он пытался выстроить Пузатых Мужиков в шеренгу, требуя соблюдения регламента тупика, но его папка уже начала рассыпаться от ветхости.

Следом за ним, спотыкаясь о чемодан с деньгами, влетела Женщина, которая ничего не успевает. В одной руке она держала недопитый чай, в другой – полунадетый сапог, а на плече у неё висела авоська с нестиранным бельём.

– Ой, подождите! – причитала она, роняя на пол бигуди и квитанции за свет. – Я ещё не успела определиться! Я не успела доварить суп, не успела в магазин заскочить, не успела заплатки поставить! Подождите, я только на минутку, мне ещё нужно бельё погладить!

Она металась по вагону, пытаясь одновременно застегнуть пальто и вникнуть в «Дело №», создавая вокруг себя облако бессмысленной тревоги.

– Проходите, гражданочка, – ухмыльнулся Мужчина с папкой. – По инструкции вам положено место в углу, там как раз не успели помыть пол. Всё по регламенту!

Они заняли свои места. Мужчина начал нумеровать присутствующих, Женщина – лихорадочно искать в сумке то, что она забыла ещё в прошлом веке. Марина хохотала, Поэт рифмовал, а новые герои добавили в этот хаос финальный штрих: бюрократию мёртвого слова и суету пустой жизни.

А снаружи Человек в сером плаще посмотрел на этот цирк. Под его чёрной перчаткой на мгновение вспыхнул одинокий фонарь. Он включил свет для тех, кто живёт «по инструкции», и для тех, кто «не успевает» жить.

Следом за Женщиной, которая ничего не успевает, в вагон ворвался Мужчина с дипломатом. Он так торопился занять место «согласно купленным билетам», что зацепился углом чемоданчика за поручень. Замок щёлкнул, и над перроном взметнулся вихрь пожелтевших листков, испещрённых графиками, схемами и какими-то расчётами.

– Мои данные! Моя база! – закричал он, судорожно пытаясь поймать бумаги, которые ветер торнадо уже уносил в сторону тумана.

Он опустился на четвереньки, собирая то, что осталось, и, запрыгнув в тамбур, начал лихорадочно раскладывать листки на коленках Мужчины с папкой «Дело №». Его глаза за стёклами роговых очков лихорадочно блестели.

– Всё под контролем, – бормотал он, поправляя галстук. – Главное, что мы в вагоне. Это логично. Сцепка проверена, регламент соблюдён – это технично. Логично-технично, господа! Мы движемся в вечность по строго заданному алгоритму!

Марина из своего «угла музы» одобрительно кивнула:

– Конечно, логично! Пустота – это тоже система!

– Технично, – икнул Поэт, прижимая Модель. – Рифма «розы – мимозы» – это высший инженерный расчёт!

Мужчина с дипломатом довольно заурчал и начал чертить на пыльном окне вагона схему их «движения». Он доказывал всем присутствующим, что вагон несётся со скоростью звука, потому что это «подтверждено его графиками». Ему было плевать на реальность – ему было важно, чтобы всё было логично-технично в его маленькой голове.

А за окном по-прежнему стоял неподвижный ржавый забор.

– Мы едем, господа! Навстречу счастью! – надрывалась Марина, пытаясь изобразить полёт валькирии на ржавом поручне. – Я чувствую, как ветер свободы развевает мой люрекс!

– Логично! – гаркнул Мужчина с дипломатом, судорожно прижимая к груди пустые листы. – Если есть вокзал, значит, должен быть путь! Если есть мы, значит, есть и прогресс! Всё по формуле, всё технично!

Модель, вытянув губы «уточкой» и стараясь поймать в мутном стекле отблеск фонаря, капризно повела плечом:

– Ой, ну хватит орать, нужно сделать селфи! В Будущем этот вайб соберёт миллионы лайков. Напишу в сторис: «Лечу в закат, ни о чём не жалею».

Пузатые Мужики в растянутых свитерах довольно переглянулись, похлопывая себя по карманам с пенсионными удостоверениями:

– Да-а, там-то, в Будущем, женщины будут немеркантильные! Там нас будут ценить за душу и за то, что мы просто «рядом» сидим, в папки смотрим. Счастье – это когда тебя не просят меняться!

– Наш паровоз вперёд летит! В коммуне… ик… остановка! – заорал Пьяный Поэт, размахивая пустой бутылкой, как знаменем. – Запевай, славяне! Кровь – любовь, мимозы – розы! Ура, господа! Ура-а-а!

Их коллективный вопль «Ура!» на мгновение заглушил даже тишину тумана. Они обнимались, поздравляли друг друга с «прибытием» и искренне верили, что пространство под их ногами трещит от скорости, хотя это просто ржавое дно вагона окончательно проседало в сырую землю.

А снаружи Человек в перчатках в последний раз посмотрел на этот «праздник жизни». Он щёлкнул выключателем, и одинокий фонарь моргнул, оставляя этот хор безумцев в тусклом, сером мареве.

Дядька из девяностых, не замечая общего «ура!», слюнявил пальцы и лихорадочно перебирал засаленную пачку.

– Две тысячи пятьсот… три тысячи… – бормотал он, прищуриваясь от удовольствия. – Скоро на виллу в Ницце хватит. Или на целый завод…

Он не понимал, что считает пустоту.

Сквозь толпу «пузманов», тяжело дыша, пропихивалась женщина в пуховике необъятных размеров. Одной рукой она мёртвой хваткой держала за локоть долговязого мужчину лет тридцати пяти с бледным лицом и вечно открытым ртом. В другой руке у неё была всё та же сумка с тормозками и запасными носками.

– Ну ма-а-ам… – ныл «корзиночка», пытаясь вырваться и поправить съехавшую шапку с помпоном. – Ну куда мы едем? Я в танчики не доиграл, там рейд… И вообще, в вагоне дует!

– Молчи, Павлик! – прикрикнула мать, затаскивая его на подножку. – Мы едем за невестой! Там, в Будущем, девки не такие наглые, там тебя оценят! Мой сын достоин только лучшего: чистой, тихой, чтоб и борщ варила, и рот не открывала, и твою гениальность в разгадывании кроссвордов понимала!

Она усадила Павлика в угол, прямо напротив Марины, и начала заботливо вытирать ему нос платочком.

– Смотри, Павлуша, сколько тут невест! – она обвела рукой Модель и Женщину в вечном поиске. – Выбирай любую, я договорюсь. Скажу, что ты у меня золотой, просто «не нашёл ещё ту самую».

Павлик лишь вздохнул и снова затянул своё:

– Ма-а-ам, я кушать хочу…

– Логично! – поддакнул Мужчина с дипломатом. – Растущий организм требует подпитки в условиях межпространственного перехода! Технично продумано!

Дядька из девяностых мельком глянул на Павлика и бросил ему «купюру» в три тысячи:

– На, малой, купи себе леденец в Будущем.

Вагон наполнился запахом домашних котлет, детской присыпки и затхлой материнской любви. Все были при деле: Поэт обнимал Музу, Витя требовал признания, Павлик ныл, а мать охраняла его «достоинство» от реальности. Марина, вцепившись в косяк двери, восторженно смотрела в окно, где в полной серости не двигалось ни одно дерево, ни одна тень.

– Мы едем, господа! – взвизгнула она, перекрывая храп пьяного Поэта. – Чувствуете? Ветер! Это ветер перемен!

Борис судорожно кивнул, лихорадочно обновляя пустую страницу в телефоне:

– Да! Скорость бешеная! Пространство трещит!

Дядька из девяностых начал разбрасывать засаленные купюры, как конфетти, празднуя прибытие в воображаемую столицу своего успеха. Вагон ходил ходуном от их коллективного прыжка в бездну самообмана.

А снаружи стояла мёртвая тишина…

В самый последний момент, когда туман уже начал лизать порог тамбура, в вагон, кряхтя и цепляясь зонтиком за косяк, втиснулась Пожилая Преподавательница. На ней было пальто цвета мокрого асфальта, а в руках она, как святыню, сжимала старый, пухлый, засаленный журнал с обтрёпанными краями. Она обвела вагон взглядом поверх треснувших очков, и в купе мгновенно воцарилась тишина – даже «корзиночка» Павлик перестал ныть и втянул голову в плечи.

– Посредственность… – проскрежетала она, пробираясь между чемоданом с деньгами и мольбертом Художника Пустоты. – Сплошная бездарность. Рифмы – костыли, логика – дырявая, набойки – кривые.

Она с грохотом опустилась на свободное место, раскрыла свой журнал и начала яростно черкать в нём обломком красного карандаша.

– Борису – два за поведение в чате! Марине – два за отсутствие воланов! Мужчине с дипломатом – два за несоблюдение параграфа № 5! Все… все в этом вагоне – неуды! Балласт истории!