Мои пальцы застывают на собачке молнии.

– Что ты делаешь, э? – глухо выдыхаю ей в кожу, чувствуя, как внутри всё сворачивается в дурной узел.

– Ничего, – ее голос звучит без единой интонации. – Ты же хозяин. Раздевай. Бери. Ты заплатил за этот люкс и взял меня в жены на три месяца. Чего ты ждешь, Рамзес? Брачной ночи номер два? Давай. Только не проси меня стонать или как-то участвовать в процессе.

Валлахи, меня словно кипятком ошпаривает.

Кровь с бешеной силой бьет в виски. Все это горячее и нестерпимое желание, от которого только что плавились мозги, в одну секунду выгорает, оставляя во рту привкус золы и бешенства.

– Ах ты… саранча бедовая! – вырывается у меня гортанный рык. – Ты кем себя выставила, а?! Бревно из себя строишь?! Жертву на заклании изображаешь?!

Мила стоит посреди роскошного холла, в этой своей дутой куртке, и смотрит на меня с неприкрытым высокомерием.

– Я мужчина, Мила! Слышишь ты меня, нет?! – делаю шаг к ней, тыча пальцем в воздух. – Я горец! Мне подачки не нужны, и труп в постели мне не нужен! Я живую женщину брал! Ту, у которой в глазах огонь горел, которая вчера под моими руками от счастья задыхалась! А ты мне тут душу наизнанку крутишь, на нервах моих джигитовку устраиваешь!

Она молчит. Губы плотно сжаты, в серо-голубых глазах отражается колючий зимний лед.

– До чего ты меня довела, а?! Посмотри на меня! – срывается мой голос, и я с силой хлопаю себя ладонью по груди, где бешено колотится сердце. – В собственном отеле покоя не знаю! В горы ее повез – врагом стал! Мясо лучшее принес – ядом плюется! Жену из нее сделать хотел – она мне презрение в лицо швыряет!

Внутри всё ходит ходуном. Если останусь в этом номере еще на минуту, разнесу здесь всё к чертовой матери. А трогать ее силой… Аллахом клянусь, лучше руку себе отрубить. Честь не позволит.

– Хватит. Сыт по горло твоими претензиями, – рывком подхватываю с пола свое черное пальто, не глядя натягиваю на плечи. – Я иду вниз. В бар. Полечусь коньяком, пока у меня крыша окончательно не съехала от твоих закидонов.

Делаю к ней широкий шаг, нависая скалой, и хватаю ее за подбородок. Сжимаю крепко, заставляя смотреть мне прямо в глаза:

– А ты слушай меня сюда, моя строптивая девочка. Ты сейчас снимаешь эти вещи и пойдешь в душ. Смоешь с себя всю эту городскую спесь и ляжешь в постель. Голенькой. Ждать меня.

– Я не лягу с тобой, – отчетливо роняет она.

– Ляжешь! – отрезаю я, и глаза мои сужаются до двух черных щелей. – Ты моя жена. И когда я вернусь, ты будешь ласковой со мной. Иначе, клянусь святой землей, я сам с тебя спесь собью этой ночью, но заставлю вспомнить, кому ты принадлежишь.

Отталкиваю ее лицо, разворачиваюсь и широкими шагами иду к выходу.

Выхожу в коридор. Достаю из кармана электронный ключ, прикладываю к сенсору и активирую полную блокировку замка изнутри и снаружи. Зеленый огонек вспыхивает тревожным алым.

– Посиди взаперти, птичка, – бросаю запертой двери сквозь зубы. – Остынь. Подумай, с кем войну затеяла.

Сунув руки в карманы пальто, злым и размашистым шагом направляюсь к лифту – глушить эту невыносимо сладкую отраву по имени Мила чистым алкоголем. Грешить меня заставляет, вот что она делает. Гордячка! Ну, ничего попустит ее скоро, и всё наладится…

Глава 7

Запер, гад! Как собаку в конуре. Как вещь, которую боятся оставить без присмотра, чтобы не утащили.

Стою посреди огромного президентского люкса, обхватив себя руками за плечи. Меня колотит острая дрожь.

Подбородок горит огнем там, где только что впивались его пальцы. На шее пульсирует след его губ.

Господи, за что? За какую вину мне такая ситуация?

Я ведь не искала богатства, не просила возить меня на Орлиный утес, не мечтала о кольце с бриллиантом! Два года драила здесь полы, меняла наволочки, прятала глаза, когда он проходил по коридору своей хозяйской походкой. Полгода держала оборону, не веря его сказкам. А потом растаяла, дура наивная. Думала: сказка, Золушка, принц с горным сердцем.

А принц просто взял себе игрушку на время. До лета. Пока не приедет настоящая госпожа. Обидно, как же мне обидно!

Горло перехватывает удушливый спазм.

Взгляд падает на стеклянный журнальный столик, где лежит мой смартфон. Тот звонок отца невесты до сих пор стоит в ушах. Рамзес назвал ее по имени. Так почтительно и бережно, как мое имя никогда не произносил!

Макка.

Имя бьет током прямо под ребра. Какая она, эта чистокровная дочь клана, ради которой гордый Рамзес склоняет голову?

Падаю на край велюрового дивана и открываю поисковик. Вбиваю фамилию, которую видела на экране у Рамзеса и имя.

«Макка Фаргиева».

Поиск выдает профиль почти мгновенно. Закрытая страница, но аватарка и несколько открытых профессиональных публикаций видны.

Нажимаю на экран и замираю, забыв, как дышать.

Она… красивая.

Никакой тонны макияжа, надутых губ или показной роскоши. С фотографии на меня смотрит чистое и строгое лицо с выразительными, зеленого цвета глазами под идеальными соболиными бровями.

Белоснежная косынка открывает идеальный овал лица и шею. У нее точеный, аристократический нос.

А-а-а! Зачем я вообще полезла на нее смотреть?!

Я сейчас умру…

На одном из фото девушка в голубом хирургическом костюме, поверх – белоснежный накрахмаленный халат. Тонкие пальцы уверенно сжимают скальпель над учебным манекеном.

И подпись:

«Отработка микрохирургического клипирования аневризмы передней соединительной артерии на симуляторе. Иншаллах, каждый день на шаг ближе к операционному столу».

Смотрю на это фото, и меня словно окатывает ледяной водой из горного ручья.

Макка Фаргиева – будущий нейрохирург. Дочь уважаемого рода, гордость отца, безупречная мусульманка с чистой репутацией и блестящим будущим. Она спасает жизни, учится в лучшем медицинском университете, за ней стоят влиятельные родственники. Она рождена для того, чтобы войти в дом Рамзеса хозяйкой, чтобы свекровь целовала ее в лоб, а свекор одаривал подарками.

А кто я?

Опускаю взгляд на свои руки. Сухая от бесконечной химии кожа, коротко остриженные ногти. У меня нет диплома престижного вуза. У меня нет за спиной отца, который позвонит и заставит Рамзеса говорить шепотом. У меня вообще никого нет!

Перед глазами всплывают обрывки той единственной, страшной истории, которую мне потом, много лет спустя, пересказывала тетя Патя – моя приемная мама.

Мне было три года, когда молодые русские родители из Краснодара поехали на Кавказ, смотреть на водопады и ущелья. Они сняли комнату в частном секторе в предгорье. В тот день собирался дождь, небо хмурилось, и хозяйка дома уговорила их оставить меня с ней:

– Куда трехлетку в такую сырость тащить, по перевалам трясти? Я пирогов напеку, присмотрю, а вы поезжайте, молодые, погуляйте.

Они уехали на экскурсию к ледникам.

А ночью начался дождь, папа не справился с управлением, и машина упала с высоты, в бурную реку.

Хозяйка дома честно пыталась искать хоть какую-то мою родню, писала запросы, но в архивах ничего не нашли. Ни бабушек, ни дедушек. Так я оказалась в кавказском доме ребенка. Чужой белый волчонок со светлыми косичками.

Тетя Патя, простая кавказская женщина, которая работала в том интернате поварихой. У них с мужем своих детей Бог не дал. Они уже забрали двоих осиротевших мальчишек, а когда привезли меня – заплаканную, испуганную, зовущую маму, – сердце поварихи не выдержало.

Она прижала меня к фартуку, пахнущему свежим хлебом, и сказала мужу:

– Расул, пусть третьей будет. Прокормим. Скотина есть, руки есть. будет по дому мне помогать.

И прокормили. Жили бедно, от зарплаты до зарплаты, в старом домике на окраине города. Мальчишкам нужны были ботинки, мне – тетрадки. Какое там платное образование?