Мы с ней виделись от силы раза три, исключительно в присутствии её братьев и родителей: чинное чаепитие, опущенный в пол взгляд, тихий голос.

Макка умная, получает профессию хирурга, умеет держать лицо и знает цену нашему имени. Она станет идеальной матерью моим сыновьям и хозяйкой в моем доме.

А Мила…

Перевожу тяжелый взгляд на девчонку, вжавшуюся в стену.

Мила – это пожар. Наваждение, которое скрутило мне кишки полгода назад, когда я случайно зашел в люкс после проверки и застал её за уборкой.

Она стояла спиной ко мне, на цыпочках протирая зеркало. Короткое форменное платьице горничной натянулось на круглых бедрах, а по спине змеились две толстые, русые косы почти до самой талии. Настоящая милашка. Но стоило ей обернуться…

Огромные и дерзкие серо-голубые глаза, вздернутый носик и взгляд лесной рыси. В тот день я с ходу сказал себе: «Она будет моей. Без вариантов».

Но эта чертовка с косами оказалась крепким орешком. Шесть месяцев! Полгода я, взрослый мужик, хозяин этой чертовой долины, за которым женщины табунами бегают, ходил за ней следом, как пацан сопливый.

Дарил драгоценности – она возвращала их через ресепшен. Присылал охапки роз и находил их в мусорном баке служебного входа или в руках других служащих отеля.

Она смеялась надо мной! Прямо в лицо мне фыркала, крутила своими косами и говорила: «Держите руки при себе, Рамзес Саидович. Лучше поищите себе игрушку в другом месте».

Гордыня в ней зашкаливала. Заладила: «Я чистая, грешить не стану, невинность для мужа храню». Думала, я отступлю. Думала, испугаюсь слова «брак». Наивная девочка! Если Рамзес хочет забрать свою добычу – он найдет способ, как это сделать.

Я нашел муллу, положил перед ним купюры и закрыл вопрос. Обряд был настоящий, слова сказаны, запрета перед Всевышним нет – но с четким сроком в три месяца, пока Макка не заберет свой красный диплом и не вернется домой для большой клановой свадьбы.

И вот результат. Я дал Миле всё: кольцо, статус, роскошь. А она стоит передо мной в облезлом свитере, сверкает заплаканными глазами и возомнила, что может ставить мне условия!

– Я никуда с тобой не поеду, – с ледяной ненавистью произносит Мила.

Она так и не сдвинулась с места. Не подобрала кольцо. И даже не смотрит в сторону гардеробной с шелковыми платьями.

Чувствую, как закипаю внутри. Горячая кровь бьет в виски.

– Валлахи, ты меня испытываешь, девочка? – мой голос срывается на гортанный рык. Родной акцент, который я обычно глушу в деловых переговорах, прорывается наружу сам собой. – Ты глухая, э? Я тебе на каком языке сказал: двадцать минут! Там люди мясо жарят, стол накрыт над ущельем, всё для тебя сделано! А ты мне тут драму закатить задумала?!

– Подавись своим мясом! – выплевывает она, вздергивая подбородок. – И со своими дружками там сиди! С чего ты взял, что после того, что я узнала, я поеду с тобой куда-то? Развод мне дай прямо сейчас! Слышишь?! Скажи «талак» три раза и отпусти!

– Талак тебе дать?! – делаю шаг к ней, и воздух в комнате сгущается до предела. – Ты кем себя возомнила, э? С кем ты так разговариваешь?!

Меня накрывает белое каление. Горная кровь не прощает бунта. Я терпел её капризы полгода, сдувал с неё пылинки, и ночью к ней прикасался так осторожно, словно она из тончайшего стекла сделана, боялся синяк оставить! А она требует развода? Швыряет мое золото под ноги?! Вот неблагодарная!

– Не хочешь по-хорошему, Мила? – сквозь сжатые зубы цежу я. – Аллахом клянусь, по-хорошему ты не понимаешь.

– Не подходи ко мне… – она испуганно пятится, но позади только стекло. Глаза расширяются от паники. – Не смей!

– Замолчи.

В два широких шага сокращаю расстояние между нами. Мила успевает только взвизгнуть и замахнуться, чтобы влепить мне пощечину, но я легко перехватываю её тонкое запястье одной рукой, сжимая в железное кольцо.

Вторая моя рука мгновенно обвивает её талию, прижимая к моему телу так крепко, что у неё перехватывает дыхание.

– Пусти! Рамзес, пусти, я кричать буду! – колотится в моих руках, пытаясь достать меня коленом.

– Кричи, э! Кому ты кричать собралась? Это мой отель! Здесь каждый камень мне подчиняется!

Резко нагибаюсь, подсекаю её под бедра и одним мощным движением вздергиваю наверх, перекидывая через плечо, как мешок с добычей.

– А-а-а! Пусти! Ненормальный, дикарь! – Мила колотит маленькими кулачками по моей спине, извивается, пытаясь сползти.

Моя широкая ладонь тяжело опускается на её аппетитный, обтянутый старым денимом зад, жестко фиксируя брыкающуюся девчонку:

– Еще раз дернешься – выпорю прямо здесь, поняла меня?! Хватит цирка!

Не обращая внимания на её вопли и проклятия, подхватываю с пола золотое кольцо, сую его в карман брюк и широкими шагами выхожу из спальни.

Плевать на платье. Плевать на прическу.

Она поедет в горы прямо так – в рваных джинсах, заплаканная, злая, закинутая на мое плечо. Пусть все видят, что мне перечить нельзя.

Она может ненавидеть меня сколько угодно, но эти девяносто дней Мила принадлежит мне целиком и полностью.

Тяжелые двустворчатые двери президентского люкса распахиваются от удара моего ботинка. Выхожу в пустынный коридор и уверенно шагаю прямо к сверкающим створкам панорамного лифта…

Глава 4

Створки лифта бесшумно скользят навстречу друг другу. Раздается электронный сигнал, и пол под ногами плавно уходит вниз.

Рамзес медленно опускает меня на ноги. Мои кроссовки касаются зеркального пола, колени предательски подгибаются.

Мужские ладони ложатся мне на талию, и в следующее мгновение Рамзес вжимает меня спиной в холодное панорамное стекло и нависает надо мной, уперев одну руку в стекло рядом с моим виском.

Я подсознательно жду продолжения вспышки ярости, с которой он выступал несколько секунд назад. Даже зажмуриваюсь, готовясь к новому удару словами.

Но вместо этого подушечки его пальцев осторожно касаются моей щеки. Движение такое невесомое, почти благоговейное, что меня прошибает мелкая дрожь. Рамзес стирает влажную дорожку слезы под моим глазом.

– Тише, – звучит его голос. – Не плачь, малышка. Не надо. Посмотри на меня.

Упрямо отворачиваю лицо к стеклу, закусив губу до привкуса соли и железа, но он мягко перехватывает мой подбородок двумя пальцами и поворачивает обратно к себе.

– Ну зачем ты так, Мила? – шепчет он прямо мне в губы, обдавая запахом горького кофе. – Зачем ты ломаешь то, что у нас только началось? Не злись. Не порть наш медовый месяц, слышишь? Не воюй со мной. Я просто хочу сидеть напротив, смотреть на тебя, такую красивую, и кормить с рук.

Его слова – сладкий и смертоносный яд, который капля за каплей впрыскивается мне прямо в вены.

Но хуже всего то, что моё предательское сердце отзывается на этот шепот болезненным толчком. Я ненавижу себя в эту секунду больше, чем его. Ненавижу за то, что люблю этого человека! Люблю до тошноты, до потемнения в глазах!

За эти полгода я привыкла к его пламенным взглядам, к его заботе, спрятанной за напускной суровостью, к тому, как трепетно он ко мне относится… Я впустила его себе под кожу. Отдала ему всё: веру, гордость, тело, душу…

А он просто играл мною…

– Медовый месяц?.. – мой голос дрожит от подступающей истерики. – Какой месяц, Рамзес? С таймером обратного отсчета?

Горькая ревность поднимается со дна желудка, скручивая внутренности в тугой узел. Перед глазами всплывает образ-фантазия Макки – я никогда её не видела, но уже ненавижу каждую черту её безупречного лица.

Дочь союзника.

Будущий врач.

Подходящая.

Достойная войти в его дом хозяйкой, сесть за стол рядом с его матерью и родить ему законных наследников.