Глава 8. Излом гордости

Марк

Вкус её слёз — солоноватый, горький, смешанный с помадой — осел на губах чистым ядом. Я вжимал Анну в холодный камень стены, кожей ощущая, как под моими пальцами дрожит её хрупкое, но до предела натянутое тело.

Она пыталась отвернуться, уйти от поцелуя, но я держал её мёртвой хваткой за затылок, запуская пальцы глубоко в тяжёлые тёмные пряди. Чертов жасмин. Этот запах преследовал меня в кошмарах, и сейчас, когда он заполнил мои лёгкие, внутри закипело что-то первобытное.

Она плакала. Тихо, судорожно, но её глаза… Господи, её глаза. В этих огромных карих зрачках, несмотря на влажный блеск, не было покорности. Там горело то самое породистое, выпестованное романовское достоинство, которое я когда-то так отчаянно пытался разглядеть в её отце.

Она понимала всё. Понимала, что я делаю. Понимала, что этот кабинет, этот внезапно выставленный за дверь муж и этот грубый натиск — всего лишь моя попытка растоптать её светский лоск, потешить своё эго и отыграться за пятнадцать лет личного ада.

И эта её ясная, холодная осознанность бесила меня сильнее всего. Мне хотелось сломать именно её гордость, а не просто взять тело.

— Хватит строить из себя жертву, Аня, — процедил я ей в самые губы, на секунду отстраняясь, чтобы увидеть, как её бледные щёки заливает краска — не от стыда, а от глухого, сдерживаемого сопротивления. — Твой муж сдал тебя мне за паршивый контракт на терминал. Так не делай вид, что тебе брезгливы мои руки. Вы оба пришли ко мне за деньгами.

— Я пришла, потому что у меня не было выбора, Марк, — её голос прозвучал на удивление тихо и ровно, хотя дыхание оставалось рваным.

Она смотрела на меня прямо, не пытаясь спрятать лицо, и в этом взгляде замужней, умудрённой горьким опытом женщины было слишком много силы.

— И если тебе нужно это… чтобы почувствовать себя победителем — бери. Но не думай, что сможешь купить моё уважение. Или мою память.

Слова ударили под дых. Эта девчонка, превратившаяся в холодную светскую даму, умудрялась защищаться даже тогда, когда её запястья были зажаты в моих ладонях.

Её тело предательски отзывалось на мою близость — я чувствовал, как бешено колотится её пульс под моими пальцами, как прерывисто вздымается грудь, — но её разум оставался неприступной крепостью. Она не собиралась умолять. Она собиралась выстоять.

Это осознание окончательно выбило из меня остатки хвалёного самоконтроля. Я перехватил обе её руки одной ладонью, вздернул их вверх и зафиксировал над головой, наваливаясь всем весом, чтобы лишить её малейшего пространства для маневра.

Свободной рукой я рванул замок на спине её изумрудного платья. Ткань с сухим, зловещим треском разошлась, обнажая прохладную кожу. Анна вздрогнула, на секунду зажмурилась, и из её груди вырвался глухой, задушенный вздох, но она тут же снова открыла глаза, продолжая смотреть на меня с тем самым мертвенным, пугающим достоинством.

В этой близости не было романтики. Это был жёсткий, изнурительный поединок двух упрямых, искалеченных прошлым людей. Я бесцеремонно задрал подол её платья, пробираясь ладонью сквозь шёлк к её бедрам.

Мои пальцы обжигали её кожу, и я видел, как Анна закусила губу до крови, сдерживая рвущийся наружу стон. Она не была покорной шлюхой, как я пытался её назвать; она была женщиной, которая принимала свой крест, но отказывалась ползать на коленях.

Я расстегнул ремень, рванул ткань её белья в сторону и вошел в неё одним сильным, резким толчком.

Анна резко выгнулась в моих руках, её пальцы судорожно впились в мою ладонь, удерживающую её запястья. Ногти резали кожу, но мне было плевать. Мир сузился до размеров этого темного угла у камина.

Она была узкой, горячей, её природа плавилась под моим напором вопреки всей её ментальной броне, и это физическое предательство её собственного тела заставляло её плакать ещё сильнее.

Я двигался жёстко, ритмично, вбивая её спиной в стену, выжигая фрикциями последние остатки её светского безразличия.

Я хотел услышать от неё хоть одно слово. Признание. Просьбу. Но Анна молчала, лишь хрипло, прерывисто дышала мне в плечо и изредка издавала задушенные, болезненные звуки, в которых страсть смешивалась с чистым изломом. Её гордость трещала по швам, но не сдавалась до самого конца.

Когда финал обрушился на меня тяжелой, темной волной, я рванулся вперед в последний раз, изливаясь внутрь неё с глухим, хриплым рыком.

Я прижался лбом к её мокрому от пота плечу, тяжело, со свистом переводя дыхание. Ловушка захлопнулась. Я забрал свой долг, я растоптал её безупречный вечер, но, медленно отстраняясь и глядя, как она обессилено прислонилась к стене, пытаясь дрожащими руками поправить разорванное платье, я понимал: её душа осталась для меня недосягаемой. И это сводило меня с ума.

Глава 9. Осколки

Анна

Тишина, рухнувшая на кабинет после того, как Марк отстранился, показалась мне оглушительной. Она была тяжелой, ватной, нарушаемой лишь его неровным, свистящим дыханием и тихим треском догорающих в камине поленьев.

Я осталась стоять у стены, чувствуя, как по спине между лопатками медленно сползает капля пота. Ноги были ватными, они едва удерживали мой вес, но я мертвой хваткой вцепилась пальцами в холодную каменную кладку за спиной, чтобы не позволить себе осесть на паркет. Только не перед ним.

Марк отошел на два шага назад. Медленно, с каким-то подчеркнутым, ленивым спокойствием он застегнул ремень брюк, даже не взглянув на меня. На его жестком, резко очерченном лице не осталось и следа той безумной, темной страсти, которая минуту назад сжигала нас обоих у этой стены.

Снова маска. Холодный, недосягаемый Самойлов, хозяин положения, который просто взял то, что посчитал своим по праву сильного.

Я сделала глубокий вдох, и воздух обжёг легкие, пахнущий им и гарью. Дрожащими, непослушными пальцами я потянула вниз подол платья, пытаясь прикрыть обнаженные бедра. Ткань на спине была безнадежно разорвана, молния выдрана с мясом, и этот сквозняк на холодной коже казался мне клеймом позора.

— Застегни, — Марк бросил этот короткий приказ через плечо, подходя к столу и поднимая свой стакан с виски. Он сделал глоток, по-прежнему не поворачиваясь ко мне лицом.

— Молния сломана, Марк, — мой голос прозвучал удивительно тихо, сухо и ровно. В нем не было слез, не было упрека. Я сама удивилась этой мертвенной стабильности внутри себя.

Пятнадцать лет назад после его прикосновений я бы смеялась или прятала лицо у него на груди. Сегодня я просто стояла в чужом загородном клубе, прижимая разорванный шелк к телу, пока внизу, в баре, мой законный муж пил дорогой алкоголь в ожидании, пока его жену вернут после «юридических переговоров».

Издевка судьбы была настолько изящной, что мне захотелось усмехнуться, но губы, разбитые его зубами, отозвались тупой, пульсирующей болью.

Марк медленно повернулся. Его серые глаза, подернутые грозовой дымкой, скользнули по моей фигуре — от растрепанных темных волос до зажатого в кулаках изумрудного шелка. В его взгляде не было жалости, но я успела заметить, как на секунду дернулась его тяжелая челюсть. Он подошел к вешалке у двери, снял свой тяжелый пиджак и швырнул его на диван рядом со мной.

— Надень. Твой благодетель ждет внизу. Не стоит пугать его раньше времени.

Я сделала шаг вперед от стены, превозмогая слабость в коленях, взяла его пиджак. Он был огромным, тяжелым, пахнущим его парфюмом и табаком.

Я накинула его на плечи, укутываясь в эту чужую, враждебную ткань как в кокон, который хоть как-то скрывал мое разрушение. Мужские полы доходили мне почти до колен, надежно пряча разорванное платье.

— Бумаги, — я посмотрела на стол, где сиротливо лежала папка Игоря. — Ты подпишешь их?

Марк подошел к столу, оперся о него ладонями и наклонился вперед, заставляя меня снова смотреть на него снизу вверх. На его губах появилась та самая ядовитая, страшная усмешка, которую я увидела на приеме.