– Вчера лишь из драки еле живой выполз, а сегодня, глянь-ка, уже затосковал. Ну иди, свяжись с кем-нибудь. Развейся.

– С кем? – Воин приоткрыл один глаз, осмотрел полупустой зал, ответил сам себе. – Не с кем. Одно мужичье.

– Ничего. – Неодобрительный прищур друга сказал ему все яснее слов. – Насколько я тебя знаю, препятствием это не было никогда. К тому же внешность обманчива, вспомни, как нас однажды отделали в похожем селении. Едва отбились.

– Бешеные люди, – с отвращением пробормотал Владий. – Заезжий колдун тогда неплохо постарался и ведь ускользнул. Ловкий оказался, зараза. Может, и здесь кто обитает, с чего бы еще такой переполох – тьма, молнии. Больно знакомо, тебе не кажется?

– Нет, – отрезал Миробой. – Не лезь в это. Мы едем устраиваться в дружину, тебе ясно? И давай не будет отвлекаться.

– Как хочешь. Не сердись, – недовольно поморщился тот. – В дружину, так в дружину. Просто мне кажется странным, что все так совпало с нашим приездом. Можно и поспрашивать, не объявлялся ли тут наш старый знакомый. То-то будет встреча.

– Без меня, – мрачно отозвался Миробой и поднялся. – Лично я пошел наверх, отосплюсь. Пока есть такая возможность. И ты пожалеешь, если меня разбудят раньше срока по твоей вине.

Посмотрев ему вслед, Владий незаметно состроил гримасу и жестом подозвал хозяина.

Открыв глаза, она обнаружила, что лежит около озера в полумраке робкого рассвета. Четырехцветная радуга все еще мельтешила перед глазами, заслоняя медленно поднимающееся солнце. День начинался светлый, живой, ярким багряным румянцем все смелее озаряя раскинутые деревья, поломанные стволы. В лесу стояла странная пугающая тишина, словно все живое затаилось, и хруст сухого сучка под ногой, шелест листвы казались слишком громкими, оглушающими. Воислава крадучись шла к дому, но выглянув из-за деревьев, недоуменно раскрыла глаза – черная перепаханная земля быстро зарастала диким кустарником, кое-где поднимались молодые окрепшие веточки, тянулись к солнцу. Деревни не было.

Что-то непонятное, чужое скользнуло перед лицом, потянуло ее за собой, прочь из этого места. Воислава вздрогнула и сгорбившись, молча пошла за неясным чувством, выманивающим ее на дорогу.

Семша, соседнее селение, встретило ее после полудня непривычно безлюдными улицами, но раскалывающая голову боль помешала Воиславе отметить эту странность. Она знала только одно – дичь, не раз проданная ею Семину, владельцу единственного здесь постоялого двора, поможет отыскать хотя бы временный приют. Он, конечно, человек прижимистый, но не такой плохой, каким желал подчас казаться, а она сейчас ох, как нуждается в отдыхе. Причем по возможности длинном и спокойном, а еще лучше бесконечном, потому что жить дальше не очень-то и хотелось. Внутри мало-помалу просыпалось другое желание – запрятаться как можно глубже и выть, словно раненый зверь, оплакивая разлетевшуюся вдребезги жизнь. Да только что это меняло, что давало, кроме полного отчаяния, в то время как ей просто непозволительно быть слабой. И она шла вперед, смахивая кончиками пальцев предательские слезы.

В заведении Семина было сравнительно мало народа, но шум стоял как в потревоженном улье. Покачивающийся здоровяк доказывал что-то соседу, при этом звучно бил кулаком по дубовой столешнице с опасностью расколоть ее надвое каждым следующим ударом. Соревнований "кто кого перепьет" сегодня не было, что явно печалило хозяина. Семин с потемневшим лицом стоял вдали и созерцал невеселую картину, но заметив ее, соизволил выдавить жалкую улыбку.

– Что Рынск? – коротко осведомился он. Сузившиеся глаза прошлись по ее потрепанной одежде и исцарапанному лицу.

– Деревни больше нет, Семин, – отстраненно произнесла Воислава, глядя себе под ноги. – Я заночевала в лесу и лишь потому избежала смерти. Не знаю, что творилось ночью, но от Рынска не осталось ничего и никого. – Даже пепла от нашего дома. Даже могилы моей матери. – Я осталась одна. Совсем.

– Этой ночью?! – поразился Семин. – А у нас ничего. Зато три дня назад мы с искренним удивлением встретили рассвет. Сильно сомневались, что это вообще возможно после ночного светопреставления.

"Сколько же времени я провалялась в лесу?", – пронеслось в голове у Воиславы. Видимо, она побледнела, потому что Семин смотрел на нее тревожными глазами.

– Помоги мне, – сипло попросила она, – позволь пока остаться у тебя. Я здесь больше никого не знаю. Мой лук при мне, и я буду добывать дичь для твоей таверны, ты же знаешь.

Он задумался, перебирая в голове все возможные варианты ответа, даже открыл было рот для решительного отказа, но в последний момент передумал. Не больно-то хорошо обстояли его дела в последние дни, чтобы вот так запросто выгонять лишнего работника. Да и вообще…

– Хорошо, но недолго, – сделав недовольное лицо, предупредил Семин. – Постояльцев у меня пока мало, так что комнатку подберем, Горена покажет. А там посмотрим. В долгу всяко не останешься, – с неприятным намеком произнес он и осклабился.

Воислава устало кивнула и пошла за девушкой, спотыкаясь о каждую ступеньку. Самую верхнюю задела так, что едва удержала равновесие. Дочь Семина настороженно оглянулась, но она даже не заметила этого, вся во власти туманных картин, оставляющих во рту горьковатый привкус. В каждой из них почему-то было много темного. Воислава попыталась ухватиться за это слово, но оно ушло безвозвратно, совсем как те, кого она любила.

Утро, противореча своей природе, облегчения не принесло, и хотя она рано покинула постоялый двор, стремясь в лес, где всегда чувствовала защиту, ничего не изменилось. Воислава по-прежнему казалась чужой сама себе. Даже здесь. Заемные стрелы быстро находили цель, только радоваться этому не хотелось. Мир умер для Воиславы. Или умерла она сама, та, что была.

Семин без единого слова принял ее нехитрую добычу, уронив на ледяную ладонь несколько увесистых истертых кругляшков. При этом странно посмотрел в ее застывшие черные глаза, словно подозревая что-то, но тут же отвернулся. Этот колючий незнакомый взгляд напугал его, заронив сомнение в том, а осталась ли в нем хоть капля теплоты. И самое страшное – Семин все больше склонялся к мысли, что тьма выжгла Воиславу до дна, добравшись даже до самых укромных уголков, опустошила саму душу. Только вот не до того ему было, чтобы плутать в чужих кошмарах. Народу в таверне прибавилось, а значит и работы. Между тяжелыми скамьями сновала его дочь и еще пара работниц из местных, едва удерживая в руках выщербленные деревянные подносы с едой и грубыми глиняными кувшинами.

Ловко увернувшись от чьих-то липких объятий, Воислава тронула Горену за плечо. Та метнула на нее неприязненный взгляд:

– Что тебе? – В сухом голосе отчетливо слышалась нотка вызова.

Воислава с трудом сдержала резкий ответ, так и рвущийся с языка. Произнесла спокойно и холодно, зная наперед, что угодит прямо в цель:

– Не подскажешь, где бы мне побыстрее раздобыть одежды? Не обязательно новой.

Мутновато-голубые глаза разгорелись жаром алчности. Тяжелый поднос опустился на грязную столешницу, игнорируя пьяные выкрики посетителей.

– Тебе какой? Я могу принести, – живо ответила она, вытирая руки о мятый передник.

– Мне бы простую рубаху, штаны, плащ, – задумчиво перечислила Воислава. – Примерно, как сейчас на мне, только попрочней.

– Это можно, – кивнула Горена, окинув ее быстрым взглядом. – Я принесу тебе в комнату.

Насмешливо прищурившись ей вслед, Воислава рывком освободилась от чужих пальцев, вцепившихся в ветхую ткань рукава, толкнула кого-то локтем в бок и пошла вперед, видя перед собой только старую лестницу. Тяжелое дыхание и жадные взгляды никогда не были для нее неожиданностью, тем более здесь, где за звонкую монету можно было заполучить любую из женщин, передвигающихся по залу с тяжелыми подносами. Она даже догадывалась, откуда в Семине вдруг проснулась доброта, почему он не только согласился выделить ей комнатку, но даже заплатил за дичь. Ничего, она все вернет, а потом уйдет тихо и незаметно.