Стало быть, все же придется идти к Елене Павловне. Разговор предстоял щекотливый, а я итак уже отнял у княгини немало времени. Потому сразу спешить к ней с новым делом не стал. Надо было дать и иным гостям пообщаться с хозяйкой вечера, а то на ровном месте себе недругов заведу. К тому же Елена Павловна не поймет, если я отвлеку ее от привычного вечера столь необычным разговором. Даже когда она сможет меня принять, начинать нужно не с беседы об Арине. И как хорошо, что Бисмарк невольно дал мне в руки, сам того не зная, возможность подойти к Елене Павловне и попросить о важной беседе тет-а-тет. А там уж по завершению можно и про Арину упомянуть.

Спустя час я заметил, что гости перестали целеустремленно искать разговора с Ее Высочеством, и та просто ходила от одной кучки гостей к другой. Вот и настал момент, когда ее можно отвлечь!

Мысленно перекрестившись, я подозвал лакея и попросил его передать Великой княгине мою просьбу о разговоре без свидетелей.

Глава 17

27 — 28 января 1860 года

Петербург. Михайловский дворец

Лакей вернулся ко мне через минуту и с поклоном сказал, что ее императорское высочество ждет меня в угловой гостиной, той самой, где мы говорили до гостей.

В этот раз она сидела не за бюро, а в кресле у камина, откинувшись на спинку, и веер лежал у нее на коленях. Вблизи было видно, что вечер ее утомил: под глазами лежали тени, и тяжелый шелк платья оттягивал плечи. Но голос был тот же — ровный и ясный, каким она разговаривала в зале с гостями и со мной.

— Садитесь, Роман Сергеевич. Что у вас?

— Прошу прощения, ваше высочество, что отнимаю у вас время, — сказал я, присаживаясь. — Я нынче и без того много его у вас отнял. У меня два дела, и оба не для сторонних ушей.

— Мне о том доложили. Оттого мы сейчас и сидим здесь, а не остались в зале, — кивнула она. — Говорите.

Тянуть больше я не стал и рассказал про свой разговор с Бисмарком. Вкратце описал, как он начался, и что инициатива исходила от Отто Карловича, и что он в итоге мне предложил.

Елена Павловна слушала меня, не перебивая и не меняясь в лице, только раз или два чуть двинула веером.

— И что вы ему ответили? — спросила она, когда я дошел до конца.

— Что благодарю и предложение мне любопытно. Упомянул, что в феврале я уезжаю в губернию и Силезия мне не по дороге. Отказываться сразу, как и соглашаться, я не стал. Сказал, что подумаю и оценю, насколько могут справиться наши промышленники без сторонней помощи, и если у них возникнут трудности, тогда уже и обращусь.

Она ответила не сразу. На несколько минут в кабинете повисла тишина. Такая, что я услышал, как в соседней комнате кто-то засмеялся и как лакей переставил поднос на столе.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Верно, что не дали скоропалительного обещания. И верно, что не отказали: с одним из первых людей Пруссии ссориться нам незачем, а он в Петербурге не последний год сидит и является проводником воли своей страны у нас, — она чуть подалась вперед. — Слушайте меня, Роман Сергеевич. О вашем разговоре я доложу, кому следует, и этот разговор не пойдет дальше тех стен. Предложение будет рассмотрено — не вами и не завтра, и вам не надо о том ни писать, ни хлопотать, ни с кем-то о нем говорить. Чем меньше людей о том знают, тем лучше. Вы покуда делайте свое дело. Вас ждут концерт и губерния, а все остальное — не ваша забота.

— Понимаю, — сказал я.

— И имейте в виду вот еще что, — прибавила она, вставая и пройдя к бюро, где взяла бокал и отпила немного вина. — Такие люди, как Бисмарк, ничего не делают без выгоды, но и чужой интерес уважают. Если он позовет вас в Силезию еще раз, значит, вы его крайне заинтересовали и можете что-то попробовать просить и для себя. Не забывая, впрочем, и о нуждах империи. А теперь говорите, что у вас за второе дело.

— Дело личное, — начал я, — и мне совестно вас им занимать. Но, кроме вас, мне в этом городе спросить некого, а человек, о котором речь, вверил мне свою дочь и просил о ней позаботиться. Раньше таких просьб мне не поступало и я в некотором замешательстве, как ее выполнить.

Елена Павловна села обратно в кресло и опять взяла веер — не раскрывая, просто в руки. Слушала.

— В Царицыне есть дворянин, с которым у меня дела, — продолжил я. — Борис Романович Михайлов, глава уездного собрания. Он отправил в столицу свою дочь, Арину Борисовну, и просил пристроить ее при хорошем доме. Девушка молодая, вдова… вернее, разведенная. И в этом весь узел. У нее есть одна особенность, из-за которой ее брак и кончился.

— Какая же?

— Она желает в постели иного, чем-то, что ей выпало, — я выговорил это ровно, глядя не на княгиню, а на огонь. — Ей хочется того, что в романах пишут. Чтобы описанные там сцены воплощать в жизнь, чтобы не только по обязанности и в темноте делить ложе со своим супругом. Муж ее оказался в этом деле человеком до крайности твердых правил, а после и вовсе перестал исполнять супружеский долг. Оттого и развод, и консистория решила дело в ее пользу: без исполнения долга и детей быть не может, а бездетный брак — не брак. Бумага о том решении у меня есть.

Елена Павловна выслушала до конца, не перебив и не усмехнувшись. Потом медленно подняла на меня глаза.

— Роман Сергеевич, — сказала она, — вы, я вижу, человек прямой, и я вам отвечу прямо. Вы сейчас просите за блудницу? Найти ей любовника для утех?

— Нет, ваше высочество, — ответил я. — Арина Борисовна ни разу мужу не изменила. У нее дурная голова и живое воображение, но не блуд. Она читает по три романа за ночь и хочет то, что там описано — не на стороне, а с тем, кто ей муж. Ей нужен не любовник, а мужчина, который на это согласен. Я потому и пришел к вам, что сам таких людей не знаю: искать их по расспросам — только молву разводить.

Княгиня откинулась в кресле и рассмеялась — коротко, необидно, как смеются над чужой несуразицей, которая вдруг оказалась понятной.

— Ну, — сказала она, — это другое дело. Это, сударь мой, не порок, а беда. У половины петербургских жен мужья такие же твердые, только те жены молчат, а эта пошла и развелась, — она покачала головой. — И знаете что, я ее за это почти уважаю. Она ведь могла взять свое на стороне, и никто бы не узнал. А тут — решилась на развод, не побоялась реакции от общества.

— Могла, — сказал я и мысленно скрестил пальцы, чтобы великая княгиня не узнала, что любовника Арина себе все же искала, просто в нашей глуши это тайно сделать непросто. Да и Борис Романович контроль за дочкой установил такой, что мимо его взгляда ее телодвижения не проходили, и вовремя все пресекал.

— А что же вы от меня хотите? — спросила она.

— Скажите, есть ли у вас на примете человек свободный, не старый, не бедный, которому нужна жена, а не приданое. И чтобы он… был из тех, кто сам не прочь в своей гостиной разыграть то, что в книжке написано. Я понимаю, о таком не говорят вслух, и потому спрашиваю не в зале, а здесь. Если назовете кого — я сам с ним поговорю и сам за все отвечу, прошу только свести с ним меня.

Елена Павловна задумалась, постукивая веером по ладони, и я видел, что она не отмахивается: она и вправду перебирает в уме имена. По лицу ее прошло несколько теней — как будто останавливалась на ком-то и шла дальше.

— Я подумаю над вашей просьбой, — сказала она наконец. — Обещать не обещаю: таких людей на дороге не подберешь, а которые есть — те не торопятся под венец, у них и без венца все есть, что им надобно. И предупреждаю вас: если я кого и назову, то дальше вашего знакомства моей помощи не ждите.

— Разумеется, — сказал я. — Но даже это — огромное подспорье для меня.

— Вот и хорошо, — женщина снова поднялась, на этот раз уже показывая, что разговор окончен, и я поспешил подняться тоже. — А вашу царицынскую девушку приведите-ка ко мне как-нибудь. Посмотрю на нее, прежде чем кого вам советовать.

Я поблагодарил и вышел в зал.

В салоне после разговора с княгиней я провел еще около часа. Но уже никаких дел не решал — мы с Настей просто отдыхали. Танцевали, общались с гостями на нейтральные темы, да один раз поучаствовали в игре в фанты. Домой вернулись хоть и уставшими, но в целом довольными.