— Идемте, — сказала княгиня. — Нечего нам стоять у окна и судить о машине по разговорам.

Двор встретил нас морозом, из-за угла тянуло ветром, у ворот переминались чужие кучера с заиндевелыми бородами. Лакеи шли впереди с фонарями и подсвечниками, у сарая уже стоял человек в ливрее и держал створку открытой. Внутри, в желтом свете нескольких свечей, двигатель ждал на козлах — серый, тяжелый; Костович стоял подле него, как часовой, а мастеровые жались к стене.

— Заводите, — велела Елена Павловна.

Мастеровой крутнул ручку, машина чихнула и зашлась тем же злым стуком. По сараю пошло эхо, сизая вонь выбилась с выхлопом, кто-то из гостей отшатнулся, дама полезла за платком.

— Вот это, ваше высочество, — сказал генерал-адъютант, наклоняя голову к машине, — стучать будет на полверсты. У меня на батарее каждая лошадь взбесится.

— Котла нет, как вы и говорили, — покивал горный советник, обходя двигатель сбоку. — Ни воды, ни топки. Сколько она весит?

Костович отвечал уже смелее и по делу: сколько проработала, сколько ест, где греется, сколько силы дает. Плешков и Гундобин не отходили дальше шага от машины. Толстый дважды присел перед ней на корточки, что при его животе было, надо полагать, делом нелегким, и все заглядывал под низ, где крутился маховик; сухой стоял сбоку и слушал инженера с тем недоверчивым видом, с каким купец слушает человека, который предлагает ему вложиться в сомнительное дело, сулящее высокий доход.

— Две-три силы, — произнес Гундобин. — Господин Винокуров, две-три силы — это мельница да мелочная лавка. Мне же надобно такое, чтобы на фабрике десяток станков тянуло.

— Так для того паровик имеется, — ответил я. — А эта не для фабрик в десять станков, она для малых, где пар не поставишь: там паровик сам стоить будет, как вся фабрика разом и доходность не даст. К тому же и дров к нему надо воз, а то и больше.

— Дров, — подхватил толстый Плешков и засмеялся, — дров надо воз, верно сказано. А бензин тот по штофу в час. Где его взять-то? Аптеки все обнести если только, и то не хватит.

— Покуда — нигде, — сказал я честно. — Потому что его сливают в ямы. Начнете спрашивать — появится.

— И воняет, — сказала дама в бархате, отнимая платок от лица. — Я, сударь, извините меня, не понимаю, в чем тут находка. Копоть, грохот, а Ее Высочество говорила, вы еще и на кареты его ставить желаете. Так не всякий извозчик согласится с такой громыхалкой связываться.

— А всякий и не нужен, — отозвался генерал-адъютант, которому, видимо, все же машина пришлась по душе, — потому что лошадей эта машина будет пугать безбожно. Но ежели поставить ее в лодку, ваше высочество, — посмотрел он на Елену Павловну, — без парового котла, с одним ящиком топлива — вот это я бы на переправах посмотрел. Лошадей вплавь можно пустить, а солдатскую утварь на ней переправить — милое дело.

Так и вышло, как я и думал: меньшинство нашло в машине грохот, вонь и слабость, но остальные — то, чего в ней было в избытке, когда смотришь не глазами барыни, а глазами хозяина. Малая мощность двигателя была известна и мне, и я это не скрывал. Дело решили не сила, не копоть и не шум, а цены: топливо, которое стоит копейки, экономия на дровах, и запуск в три оборота без часового прогрева. Тут уж начали считать прямо в сарае, на пальцах, поглядывая то на двигатель, то на Костовича, то на меня.

— Господин Винокуров, — сказал Плешков, отводя меня в сторону, когда мы вышли из сарая. — Дело ваше любопытно. Пока не станем его обсуждать здесь, не то место и время. Дайте мне послушать вашего инженера и поглядеть бумаги, и я скажу вам, сколько мои мельницы могут взять таких машин и что я дам за привилегию. А еще лучше — приглашаю вас к себе, чтобы в тишине и без лишних ушей все обсудить.

— И я хочу поглядеть бумаги, — подхватил Гундобин, подходя с другой стороны. — У меня по реке суда ходят малые и по заводам насосы имеются ручные, где паровик не поставишь. Ежели ваша машина настолько выгодна, я найду ей место у себя раньше, чем вы ее клепать будете успевать.

— Я готов, — сказал я. — Только предупрежу заранее: время у меня для визитов ограничено и в столице я пробуду не долго. В пятницу я связан обещанием цесаревичу, а после пятницы свободен лишь в субботу и воскресенье. Потом я должен оставить Петербург.

Я не сказал, почему, но хватило одного взгляда в сторону Елены Павловны, чтобы окружающие все поняли правильно.

Промышленники понимающе покачали головами. Толстый Плешков только нахмурился и поджал губы; а вот сухой Гундобин смотрел на меня уже без всякого недоверия.

— Тогда в субботу, — решительно кивнул Плешков, опередив своего «коллегу». — Часам к двум, у меня на конторе; дорогу вам мой человек запишет. И приведите инженера, — прибавил он, — без него нам с вами двух слов не связать.

Мы вернулись в зал, где гости уже сидели и стояли кучками, разбившись на тех, кто говорит о деле, и тех, кто пришел ради сплетен и развлечения. Я оглядел зал и нашел глазами Настю.

Еще утром до репетиции я попросил свою любимую, чтобы они с Александрой присмотрелись к мужчинам, которые посетят салон Елены Павловны. Как они себя ведут, какие слухи о них ходят, как смотрят на женщин. Все-таки выполнить свое обещание перед Ариной надо, а сразу же бросаться за помощью к великой княгине я не горел желанием. Тем более не приложив до этого никаких усилий, чтобы лично найти для Михайловой партию. Или хотя бы сузить круг поисков, чтобы позже можно было уже предметнее поговорить с Ее Высочеством. И времени с начала салона прошло достаточно, чтобы узнать, получилось ли у них что-то или мои надежды на успех дам были ложными.

Подойдя к девушкам, я увел их к окну, где за портьерой нас не смогли бы подслушать, и уже там завел разговор.

— Скучали? — спросил я тихо.

— Нисколько, — сказала Настя с той веселой обидой, с какой люди пытаются скрыть свою ложь. — Тут есть на что посмотреть.

— Рад этому, — улыбнулся я, взглядом дав понять, что ее уловка не удалась. И сразу стал серьезнее. — А по нашему вопросу?

Обе переглянулись — и Настя, и Александра — и я понял, что они ничего не забыли и действительно слушали и запоминали.

— Ничего конкретного у нас на руках нет, — начала Александра. — Вон тот, у стола с картами, с седыми бакенбардами — вдовец с прошлого года, две дочери замужем, состояние в порядке, дом на Сергиевской. Только про него говорят, что он человек скучный и весь вечер на свою подагру жалуется.

— Тот, что помоложе, в мундире с аксельбантами? — спросил я.

— Скандалист, — отрезала кузина. — Долги, дуэль из-за актрисы, оба раза мать его улаживала. Я его видела в театре: ни одной женщины в партере не пропустит.

— А толстый, с цепочкой? — я кивнул в сторону Плешкова.

— У него заводы и жена с характером, — усмехнулась Александра. — Такому любовниц держать — себе дороже выйдет. Да и не говорят об этом вслух, Роман. Про них знают втихую и обсуждают где-нибудь в своем кругу, а на людях лучше расскажут про карты, лошадей и чью-нибудь новую карету. Мы же здесь — пока чужие. Время нужно, чтобы нам открылись.

— И у тебя, Анастасия, тоже все глухо?

— Я с дамами больше сидела, — сказала она. — Они про всех все знают, только не так, как нам надобно. Одну я спросила, кто тут самый большой любезник — так она мне начала про генерала, который танцует мазурку.

Мы все посмеялись — тихо, за портьерой — и я подумал про себя то, что с наскока все решить не вышло.

Для того чтобы узнать о человеке то, что подойдет Арине, надобно не расспрашивать незнакомцев по салонам, а знать Петербург изнутри лет десять — двадцать. Кто в каком доме живет, чей дед держал актеров, кто в молодости выписывал артистов из-за границы, кто, овдовев, завел у себя такой салон, куда порядочной женщине ходить незачем. Такие сведения лежат не в разговорах, а в памяти одной-двух дам, и они не раздают их по первому вопросу — они сами решают, кому открыть такие тайны.