Бисмарк слушал меня, прикрыв глаза, и по лицу его нельзя было понять, одобряет он или запоминает.

— А хлеб? — спросил он вдруг. — Раз крестьяне будут сеять его в артелях, то он принадлежит помещику? Не станут ли ваши землевладельцы спекулировать на этом?

— Пока окрестные крестьяне не выкупили свою норму по твердой цене, назначенной государством, помещик не вывозит зерно на сторону. Норма на едока идет по себестоимости, что сверх — по рыночной. Государство здесь выступает как поручитель и надзиратель. Оно же решает все споры.

— Поручитель и надзиратель, — повторил он задумчиво и, как мне показалось, одобрительно. — Значит, государству вы даете новое ремесло, а не новый расход.

Мужчина помолчал, потом заговорил иначе — медленнее, вслух разбирая мою же постройку, как разбирает механик чужую машину.

— Одно мне тут неясно. У вас мужик может из артели уйти с долгом. Тогда что удерживает его от того, чтобы уйти из одной артели в другую и тем самым обнулить свой долг?

— Как и упоминал, уйти он может, а долг с ним пойдет, — сказал я. — Его не отпускают в пустое место: подает прошение о переводе, и переводят туда, где его примут — в другую артель, на завод, на дорогу, куда он сам имеет желание. Долг при этом не прощается и не растет: он тянется за человеком, а не за селом. И второе: уйти можно в артель, где лучше кормят, где есть учение, где пай выше. Это и есть главная особенность моей реформы — мужик может уйти туда, где ему лучше, а не устраивать бунты из-за отсутствия такой возможности.

— Значит, вы даете ему не волю, а на выбор, — сказал Бисмарк и впервые посмотрел на меня с чем-то вроде удовольствия. — Воля — это пустое слово, за него дерутся только в газетах. Выбор выгоднее воли и страшнее для тех, кто был над ними властью. Однако вот какой узкий момент я вижу. Помещик у вас прежде был барином, а теперь станет управляющим. Много ли у вас таких, что согласятся управлять, а не господствовать?

— Найдется, — сказал я. — А не найдется — артель выйдет из-под его руки, и он станет получать жалованье вместо доли. Это я написал прямо.

— Написали прямо, — повторил он. — У вас, я вижу, все написано прямо. Это хорошо в бумаге и опасно в губернии. Но не мне вас учить: я сам всю жизнь на таком деле стою, только с другого конца.

Он взял графин, налил себе воды, после чего отпил и бросил на меня пронзительный взгляд. В целом, я рассказал ему уже все о своей работе, и он это понял. Похоже, сейчас он либо завершит разговор и тогда станет понятно — кроме точных сведений ему от меня ничего не было нужно. Либо все же что-то предложит взамен моей откровенности. Бисмарк выбрал второе.

— Ежели вам будет любопытно посмотреть своими глазами, чем эдакие реформы кончаются через сорок лет, — заговорил он ровно, будто о деле незначительном, — приезжайте к нам. Например, в Силезию. Там у меня есть люди, дома, дела; я устрою вам дорогу, покажу деревни, покажу, как живет наш «мужик», что с ним стало после того, как его отпустили, и как он теперь смотрит на своих господ. Это не поездка для удовольствия, господин Винокуров. Это поездка для того, чтобы вы своими глазами увидели не то, что я вам расскажу, а то, чего я вам рассказать не сумею.

Я отставил кресло на полвершка назад, чтобы выиграть время. Он предлагал не любезность — он предлагал урок, и у этого урока была цена.

— Вижу в ваших глазах вопрос: для чего мне этого? Ровным счетом ничего дурного. Мне нужно сравнение разных опытов одного и того же дела. Мне нужно, чтобы вы согласились держать меня в курсе того, как дело пойдет в вашей губернии — не тайны, избави Бог, а то, что и так станет известно: как приняли мужики, как повели себя господа, что с урожаем, что с артелями. На Россию направлено множество взглядов в Европе, даже если здесь этого не видно. И лично я считаю, что и в моей Пруссии требуются перемены на том же поле, за которое взялись вы. У нас есть опыт, но я бы с удовольствием посмотрел на чужой. И еще одно. Вы упоминали о создании вашими помещиками малых заводов и мануфактур, где будут работать артели из освобожденных крестьян. Если так станется, что собственных промышленников, готовых предоставить вам оборудование, вы не найдете, то можете смело обращаться ко мне. У меня есть связи в моей стране, чтобы помочь с этой… небольшой проблемой. К взаимной выгоде.

Он сказал это спокойно, без нажима, и от этого предложение сделалось еще серьезнее. Это было весьма интересно, но теперь я лично не буду давать обещаний иностранцам и заключать договоры. Не после того, как меня отчитывал за подобное лично император в своем кабинете.

Поэтому я ответил весьма расплывчато.

— Предложение мне любопытно. И я благодарю вас за него. Только вот в чем дело: в феврале я уезжаю в губернию, лично проконтролировать, как будет вводиться моя реформа. И Силезия не лежит у меня по пути. Потому не знаю, смогу ли я вас посетить. Что касается второй части вашей любезности, то дайте мне подумать и оценить — насколько могут справиться наши промышленники с делами, касающиеся их. Но я запомню ваши слова, в этом можете быть спокойны.

Он не переменился в лице. Может быть, и понял больше, чем я сказал, но никак не выдал своего понимания.

— Думайте, — кивнул Бисмарк. — Я не тороплю. Дела такого рода не решаются за один вечер, а я человек терпеливый.

Он поднялся, оправил сюртук и снова стал тем Бисмарком, которого знал любой в этом зале — тяжелым, благодушным, чуть насмешливым.

— Ну, а теперь вернемся к дамам, — сказал он. — Не стоит прекрасный пол надолго оставлять без внимания.

Мы вышли из курительной комнаты, и я снова оказался окружен гулом толпы, среди людей, у которых на все было свое суждение. Настя с Александрой стояли у окна, и моя невеста быстро нашла меня глазами. Видимо переживала сильнее, чем старалась показать это.

Я подошел, взял ее под руку и улыбнулся как мог безмятежнее. А в голове у меня пронеслось, что сегодня же, как только это станет возможно без лишних ушей, я должен найти Елену Павловну и спросить ее мнение о предложении Бисмарка. Потому что промах в этом деле мне обойдется уже куда дороже простого выговора от императора и пригляда от третьего отделения.

Лакей подошел ко мне через полчаса без всякой торжественности, наклонился к самому уху и сказал, что ее императорское высочество просит меня к себе.

— Простите, — повернулся я Насте и Александре, — я скоро.

Настя кивнула и сделала шаг к Александре, будто ища опоры; та, не меняясь в лице, завела с ней разговор о чьем-то платье, и я понял, что не прогадал, когда взял ее в компаньонки своей любимой. Что-то Настя в последние дни совсем зашуганная стала. Не иначе перенервничала за меня сильнее, чем казалось со стороны.

Елена Павловна стояла в дальнем конце зала, у высокого окна, и подле нее было несколько мужчин — все пожилые, кто-то в орденах или в дорогом шитом платье, и одна дама в синем бархате. Я подошел не сразу: гости стояли плотно, а голоса их доносились до меня еще шагов за пять, и я успел расслышать, что говорили о моем двигателе.

— … меньше паровой в три раза, но и котла нет вовсе…

— Котел-то у нас везде, где ему быть надлежит, а вот чтобы без пара и без воды…

— И сколько она проработала на одном баке?

Я вошел в круг и поклонился. Разговор на полуслове оборвался, и все обернулись ко мне с тем любопытством, какое бывает у людей, читавших бумагу и впервые видящих того, кто ее написал.

— Господа, — сказала Елена Павловна ровно, как объявляют следующий номер, — это Роман Сергеевич Винокуров, о котором я вам говорила. А это, сударь мой, те из моих гостей, кому ваша диковина показалась достойной того, чтобы выйти из теплого зала во двор.

Она назвала их по именам и чинам, и я постарался запомнить главное: генерал-адъютант с седой щеткой усов, ведавший артиллерийским делом; статский советник из горного ведомства, человек с длинными пальцами и внимательным взглядом; дама в бархате, жена одного из сановников, которую, как я понял, вело не дело, а жадное любопытство; и двое промышленников — один немолодой, толстый, с золотой цепочкой по животу, другой сухой, чернявый, с быстрыми глазами. Их Елена Павловна представила короче всех: Плешков и Гундобин, оба держат заводы и оба, судя по тому, как они на меня смотрели, знали о моем деле больше, чем я о них.