На улицу он вышел в смешанных чувствах.

С одной стороны, он был рад, что Винокуров его предупредил о возможном появлении конкурента. Стало быть, юноша не из мнительности это придумал, а знал, о чем говорит. И то, что эти сведения подтвердились буквально в первое же посещение департамента, лишь укрепляло доверие к нанимателю.

С другой — Куропаткин не ожидал, что все выйдет так скоро. Он-то думал, что конкуренты обнаружатся позже, при рассмотрении, когда будут проверять, есть ли похожие привилегии, а вышло, что он едва не столкнулся с ними лоб в лоб.

Впрочем, беды в том не было. Даже если их дела и пересекутся, ничего худого сделать против той, другой стороны он не сможет — да и не станет. Тот стряпчий регистрирует изобретение своего нанимателя, он, Куропаткин, — своего. Сходство меж ними лишь в том, что оба двигателя нового типа. А вот устройство разное, и по всем статьям двигатель Винокурова должен выйти лучше. Матвей Егорович был в этом уверен, а слова Ремезова эту уверенность лишь укрепили.

И раз так, то и выгода останется за его доверителем. Если кто и заинтересуется приобретением прав на использование привилегии, Винокуров в любом случае останется в выигрыше. И, стало быть, о работе самого Куропаткина станет отзываться с теплотой, а там, глядишь, и новыми делами пожалует.

Мужчина поправил воротник, вдохнул морозный воздух и зашагал к извозчику.

Но где-то глубоко, под всеми этими деловыми расчетами, копошилось и другое чувство — неприязнь. Рассказ Винокурова о том, что у него украли идею и воплотили ее в жизнь, опередив самого юношу, не шел у Куропаткина из головы. И оттого к стряпчему упомянутых юношей Лисовых, как и к самим Лисовым, Матвей Егорович теперь относился с глухим недоверием.

Есть люди, с которыми дела-то вести вроде и можно, но руку им хочется жать только через платок. Куропаткин еще не знал их в лицо, но уже чувствовал, что с той стороны ждать честности не стоит.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой мы вернулись уже затемно. Настя всю дорогу пересказывала, как учила слова, и спрашивала, не подведет ли она меня перед труппой; Александра шла следом, ведя за руку сонную, но все еще возбужденную Софью. Я слушал их вполуха, а сам думал о том, что аранжировки сдвинулись с мертвой точки, и завтра можно будет уже не начерно, а по-настоящему погонять музыкантов по партиям.

У самой двери, на лестничной площадке, нас ждали.

Возле порога топтался невысокий мужчина в добротном, но скромном пальто и припорошенной снегом шапке. По виду — мелкий приказчик, из тех, что бегают по чужим поручениям и умеют ждать часами, не выказывая нетерпения. Увидев меня, он оживился, шагнул навстречу и поклонился.

— Роман Сергеевич Винокуров? — спросил он, хотя по глазам было видно, что мой словесный портрет у него был и меня он узнал. Но от уточняющего вопроса не отказался.

— Он самый, — отозвался я, останавливаясь.

— Слава богу, дождался! — приказчик улыбнулся с облегчением. — Я к вам по делу. Прошу простить, что без предупреждения, но оно не терпит отлагательств. Мой господин, купец из Москвы, человек крайне занятой.

Я насторожился. Московский купец ко мне раньше не жаловал, и с чего бы вдруг посылать человека в такой час?

— Какого купца? — спросил я.

— Господина Сычева, — ответил приказчик. — Он от Виталия Степановича Костовича узнал, что по вашей идее создан новый двигатель. И теперь желает обсудить с вами возможность покупки привилегии на его использование.

Вот оно что. Костович, стало быть, уже успел с кем-то поделиться, и слух о двигателе покатился по городу быстрее, чем я думал. С одной стороны, это было даже лестно: не успел оформить бумаги, а уже покупатель на пороге. С другой — время для визита приказчик выбрал самое неподходящее.

— Погоди, — я покосился на темное окно на лестнице. — На дворе поздний вечер. Куда же я сейчас поеду?

Приказчик, кажется, искренне удивился.

— Так ведь господин Сычев завтра утром покидает столицу, — пояснил он. — Потому и велел мне вас сыскать без промедления. А что до позднего часа, так что ж тут такого? Как мне известно, господа ведь обыкновенно бодрствуют до середины ночи, а отсыпаются уже до полудня.

Он сказал это так простодушно, что я невольно усмехнулся.

— Не все, братец, — покачал я головой. — Я привык быть ранней пташкой. Мне вставать ни свет ни заря, а не валяться до обеда.

Приказчик развел руками, давая понять, что не ему судить о господских привычках, и снова поклонился.

— Как прикажете, Роман Сергеевич. Только господин Сычев велел передать: он утром отбывает, и если вам угодно с ним переговорить, то только нынче вечером. Упустите — уж не обессудьте.

Я задумался. Ехать куда-то на ночь глядя не хотелось. Но упускать первого, пусть и нежданного, покупателя было бы глупо. Привилегия еще не оформлена, а человек уже интересуется. Такие люди на дороге не валяются, и если он завтра уедет, то второго случая может и не представиться. Московский купец — это само по себе можно назвать «брендом», у него должны быть и связи, и деньги, и разговор с ним мог выйти полезным, даже если до сделки сейчас не дойдет.

— Хорошо, — решил я наконец. — Поеду. Дай мне четверть часа привести себя в порядок.

Приказчик просиял.

— Благодарствуйте! Я подожду вас внизу и извозчика кликну.

— Не надо извозчика. Поедем на моей карете, — качнул я головой.

Я отпер дверь и пропустил своих вперед. Настя тотчас обернулась.

— Ты опять уходишь? — спросила она, и в голосе ее не было упрека, только усталая тревога.

— Ненадолго, — ответил я, стягивая шинель. — Купец один интересуется двигателем. Завтра утром уезжает, иначе бы никуда не пошел.

— Вечером? — Александра поджала губы. — Не нравится мне это.

— Мне тоже никуда идти не хочется, — признался я. — Но терять покупателя хочется еще меньше.

Я быстро умылся, переодел рубаху, накинул сюртук потеплее и снова вышел в прихожую. Настя стояла у двери, кутаясь в платок.

— Ты только осторожнее, — тихо сказала она.

— Обещаю, — я поцеловал ее в лоб и взялся за шинель. — Ложитесь, не ждите. Я скоро.

Внизу, у подъезда, меня и правда дожидался приказчик. Я велел Тихону править туда, куда укажет этот господин, и карета тронулась. Приказчик расположился рядом с Тихоном на облучке, а я смотрел, как за окном проплывают темные, притихшие улицы, и гадал, насколько серьезны намерения у этого господина Сычева и что он мне предложит.

К дому купца мы подъехали минут через двадцать. Приказчик первым соскочил с кареты, поднялся на крыльцо и постучал. Дверь отворилась почти сразу — нас точно ждали, и я следом за ним вошел в теплую, ярко освещенную прихожую.

Хозяин встретил меня сам. Сычев оказался мужчиной лет сорока пяти, плотным, с окладистой темной бородой, в расстегнутом сюртуке поверх шелковой рубахи. Пахло от него дорогим табаком и, кажется, хорошим вином. Он оглядел меня с головы до ног, улыбнулся широко, по-купечески, и протянул руку.

— Роман Сергеевич! Простите, что выдернул вас на ночь глядя. Купец без дела не бывает, а завтра мне уже в дорогу. Прошу, прошу, — он жестом пригласил меня внутрь.

Мы прошли в гостевой зал, и там я невольно притормозил. Стол был накрыт так, будто к ужину готовились целый день: закуски, рыба, дичь, графины с вином, фарфор и серебро. Вдоль стен стояли горничные — молодые, миловидные, в алых сарафанах и белых передниках. Все они, едва я вошел, разом опустили глаза, но тут же снова подняли и принялись мне улыбаться — мягко, зазывно, как умеет улыбаться только прислуга в богатых домах, которой хорошо платят за то, чтобы гостю было приятно смотреть.

Сычев уселся во главе стола, а меня усадил по правую руку. Горничные засуетились: одна наполнила бокалы, другая пододвинула тарелку, третья склонилась рядом, поправляя салфетку, и я почувствовал запах ее духов — сладкий, приторный. Что удивительно, обычно слугам духи не дают.