Вокзал встретил нас теплом, от жарко натопленных в мороз печей, гомоном и запахом угля. Мы прошли мимо стойки с газетами, мимо буфета, где уже пили чай с баранками, и вышли на платформу, куда в холоде валил пар и куда вместе с нами высыпали встречающие: купцы, кухарки с корзинами, несколько чиновников, извозчичьи артельщики с бляхами. Мужик с метлой отгонял от края мальчишек. Поезда еще не было, только горели сигнальные огни да кто-то в теплом сюртуке шел вдоль путей, стуча по колесным парам.

Затем в снежной дымке вырисовалась труба, из нее валил черный дым, и состав полз к платформе, отдуваясь паром по сторонам, как осаженная лошадь. Зашипели тормоза. Поезд встал, и двери вагонов стали с грохотом распахиваться.

Настя приподнялась на носках.

— Вот он! — крикнула она и, не помня себя, кинулась вперед, расталкивая мужиков с баулами.

Петр Егорович стоял у третьего вагона, в черной шинели с поднятым воротом, в фуражке, и держал в одной руке саквояж, а другой придерживал дверцу. Увидев дочь, он бросил и саквояж, и дверцу, шагнул навстречу и обнял ее так, что она поднялась на носках. Поверх ее плеча он смотрел прямо на меня, и глаза у него были точно такие, как я и помнил: спокойные, тяжелые, все замечающие.

За ним в дверях показалась Арина.

Я ее узнал сразу, хотя не видел почти три месяца. Дорожная шубка сидела на ней мешком, лицо от мороза и усталости стало тусклым, под глазами лежали тени, и казалось, она даже похудела. Она ступила на платформу, огляделась — сначала на меня, потом на Настю, потом куда-то вбок, на толпу, и на лице ее очень быстро сменились две вещи: почтение и расчет. За ее плечом вылезала девушка с узлами и пристроилась рядом. Наверное дворовая девка Михайловых, или нанятая в компаньонки девица. Но скорее первое — одежда на ней больше крестьянке какой подошла бы.

— Роман Сергеевич, — Скородубов высвободил руку и протянул мне ладонь. Рукопожатие у него было короткое, крепкое. — Спасибо, что встретили.

— Доброго дня, Петр Егорович, — ответил я. — С приездом.

— И вам, Арина Борисовна, — сказал я, обернувшись к девушке. — Дорога долгая, теперь отогреетесь.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич, — она склонила голову, и голос у нее был ровный, приличный, без знакомой мне веселости и блеска в глазах. Нелегко ей эта поездочка далась.

— Багаж где? — я уже прикидывал, влезет ли все в нашу карету, или придется нанимать извозчика. — Тихон, берись за сундуки. А вы?.. — посмотрел я на девицу, пристроившуюся рядом с Ариной.

— Ирина, служанка госпожи Михайловой.

— Ирина, отдайте ему корзину, — приказал я девушке.

Петр Егорович вдруг поманил меня рукой.

— Роман Сергеевич, — сказал он негромко, — на два слова. Отойдем?

Удивившись, я молча кивнул, и мы отошли на пару метров в сторону от толпы, к чугунной колонне, где гулял ветер и где нас не слышал никто, кроме раскиданного по путям пара.

Встав за колонну, Петр Егорович, не тратя времени на подходы, полез во внутренний карман шинели.

— От Бориса Романовича, — сказал он, вынимая плотный конверт, залитый сургучом с оттиснутой печаткой. — Просил вручить лично и в руки. Я не читал, не мое дело.

Я взял конверт. Он был тяжелый, набитый не одним листом, и на нем стояло мое имя, написанное тем самым почерком, каким пишут люди, привыкшие к присутственным бумагам: ровно, с нажимом и без единой помарки.

— Благодарю, — сказал я, убирая конверт в карман. — Прочитаю позже.

— И еще одно дело, — Скородубов помедлил, и по тому, как он подыскивал слова, было видно, что эта часть разговора дается ему труднее всей дороги. — О дочери его. Вы уж… не судите ее очень строго.

— Строго? — переспросил я.

— Она девушка больная, — сказал он наконец, глядя не мне в лицо, а куда-то за мое плечо, туда, где дымил у платформы остывающий паровоз. — Не о привычной хворости говорю. Духа в ней нет, чтобы себя держать в одном месте. Я сам о том… вынужденно узнал. Дальше объяснять не стану — не моя это тайна, и вас прошу о том не болтать. Однако рассказать вам я почел своим долгом, если уж возьметесь выполнять просьбу Бориса Романовича.

Я слушал его и не перебивал. А про себя думал, что и без него это знаю лучше, чем он предполагает.

— О ее наклонностях я наслышан, Петр Егорович, — ответил я ровно. — Более того, мне случилось однажды лично столкнуться с ее… хворью.

Он вскинул на меня глаза.

— Вы знали? И молчали?

— Я не обязан отчитываться ни перед Царицыном, ни перед вами, тем более вы сами сказали — то тайна. Но чтобы вы не мучились понапрасну и не подумали уже про меня чего дурного — ничего у Арины Борисовны со мной не вышло.

Скородубов облегченно выдохнул и разжал челюсти, которые у него стиснулись, когда он услышал, что и я столкнулся с «особенностями» этой девицы. А я сделал себя мысленную пометку — похоже офицера в койку Арина все же смогла затащить.

— Ну, коли так… — он коротко кивнул, будто закрыл дело. — А про себя скажу одно. До венца дело не дошло, и не дойдет. Отцу ее я отписал о том еще в Рязани. Что там дальше будет — его родительская воля. Я свое слово сказал.

Опа! Вот и проговорился Петр Егорович. Точно она его к себе затащила! Ну, Арина, совсем не изменилась в этом плане!

— Вы уже решили, где остановитесь? — поспешил я перевести тему.

— В гостиницу не хочется, — поморщился он. — Я с дороги больше всего люблю прийти туда, где меня ждут, особливо коли есть такая возможность.

— У нас, к сожалению, места мало, — вздохнул я. — Но вы можете остановиться у своей дочери, Анны Петровны. У нее своя квартира, снятая, чистая, окнами во двор. И ей самой будет радость. Одна она тут живет, целыми днями над камнями сидит, а в Царицын не поехала, работает на фабрике у Сазикова. Не думаю, что на вас косо будут смотреть, что вы с ней под одной крышей живете: все-таки, отец и дочь.

Петр Егорович задумчиво кивнул, соглашаясь. А я решил немного прояснить вопрос с ее решением жить отдельно. Вижу же, что он его мучает.

— Анна вам объяснит, а я от себя прибавлю: девица она самостоятельная, из всех Скородубовых самая упрямая, и мне кажется, что она сможет больше, чем кто-либо еще из приезжих барышень в Петербурге.

Петр Егорович посмотрел на меня долгим взглядом — наверное, прикидывал, сколько всего он еще не знает про свою старшую.

— Адрес есть?

Я вырвал листок из тетрадки, положил его на колонну и, наклонившись, написал адрес и как ехать.

Пока он читал, я оглянулся на толпу, где Настя что-то говорила Арине, а Тихон волок к карете сундук, кряхтя и увязая сапогами в снегу. Тогда же, стоя у колонны, я и решил ознакомиться с посланием Бориса Романовича. Признаться, Михайлов меня удивил. И после прочтения его письма, в моей голове тут же пронеслись сотни мыслей, но особенно зацепили две из них.

Первая про то, что Борис Романович Михайлов — глава собрания в Царицыне, что через его руки идут наши общие дела и что доля его в массажном комплексе, какую он сам мне передать не прочь, есть не подарок, а веревка. Откажу — веревка натянется; не то чтобы он станет вредить явно, на то он дворянин и умен, но работать с нашими в Дубовке он перестанет так, как один умеет: без единого слова, одним отсутствием. А батюшка мой там, за две тысячи верст, сам салоном не занимается. И Софья Александровна без мужского плеча не сдюжит — уж жаловалось о том мне, пока я Бориса Романовича в дело не взял.

Вторая мысль была про то, что даже согласившись, проблем мне не избежать. Но тут я их хоть контролировать смогу. Подсовывать Арину кому-то приличному я не желал вовсе: этим и себя подставлю, когда она начнет чудить, и просьбу Михайлова должным образом не выполню. К Анне ее тоже не отдам ни за что: сунь ее к Ане, и они с Ариной или поссорятся насмерть, либо Михайлова втянет Аню в такое, из чего я потом не буду знать, как их вытаскивать. Оставалось на данный момент лишь одно, самое простое и, как ни поверни, самое честное: поселить ее там же, где живу я, но не у себя в квартире.