— Это слово девки против моего слова! — выговорила Арина, и щеки у нее пошли пятнами. — Дворовой девки!

— Слово девки, подкрепленное моим словом, — сказал он спокойно. — Срам-то был бы не над вами, а надо мною. На ее крик не только вы могли прибежать, но и иные постояльцы. Я взял за вас ответственность перед Борисом Романовичем, но коли вы не прекратите, то мое слово вы слышали. И ежели я пойду в суд, то говорить буду все, и ни одно слово не проглочу.

Арина стояла не двигаясь. Она научилась плакать по заказу, умела и голос сорвать в нужную минуту, могла так подобрать слова, чтобы ее услышали. Но сейчас все это не сработало бы. Она ощущала это отчетливо. Петр Егорович теперь видел ее насквозь, еще когда гасил свечу двумя пальцами, и смотрел теперь так же — как на беду, которая к нему случайно пристала.

— И еще, — добавил он. — Коли покажется вам, что я пугнул и забуду: письмо вашему батюшке о вашем поведении я написал еще в Рязани и отослал утром перед поездом. Про вашу попытку меня очернить там ни слова, а вот про то, что мы чуть под венец не пошли, и только позже я узнал о вашей «болезни», там имеется. И Роману Сергеевичу я о том расскажу, да и послание от вашего отца ему сам вручу. После наши дороги разойдутся, и в вашу жизнь я более не полезу. Но до того времени Ирина под моей защитою. Понятно вам?

— Понятно, — сказала Арина, а глаза опустила, чтобы он не видел, как в них вспыхнула и тут же спряталась злоба.

Офицер кивнул и вышел, притворив за собою дверь.

Арина постояла еще посреди комнаты, потом села на кровать, на брошенное платье, обхватив себя руками за плечи. Страх не проходил — он сидел под ложечкой чем-то тяжелым и не давал вздохнуть. И не тем был страшен этот человек, что кричал; он не кричал вовсе. Тут было хуже: он не пугал, он распоряжался. И девушка не сомневалась, что он выполнит свои угрозы.

Но мало-помалу, по мере того как свеча оплывала, страх ее стал уходить, а поверх страха поднималось другое — привычное, вязкое, с холодком: дотерпеть. Всего несколько дней. Вагон, Москва позади, вот и Петербург, а там они расстанутся: он к своим дочкам, она — к своей столице, к знакомствам, к веселью, к новой жизни, ради которой и вынесла и дилижанс, и все унижения дороги. Там уже никто не станет читать ей поучений про дворовых девок и чести. Дотерпеть, а там вздохнуть свободно. Ирина? Ирина, стало быть, пока поживет.

Она разделась и легла. И, уже засыпая, поймала себя на том, что подняла и сложила платье на стул — ровно, как не складывала ни разу за всю дорогу.

* * *

По дороге в Петербург

В петербургском вагоне они ехали больше суток, и Арина потеряла счет станциям.

Окна были замороженными изнутри, за ними ночь сменялась белым утром, потом опять садились сумерки. В фонарях мерцали свечи, кондуктор проходил с чайником, на какой-то большой станции все вываливались в буфет и возвращались с горячим, а у Арины не было ни аппетита, ни желания подняться. Она сидела на диване под пледом и слушала, как стучат колеса. Петр Егорович дремал напротив, закинув голову, и дышал ровно, и от одного этого ровного дыхания Арине опять делалось тошно.

Ирину она с утра не тронула ни единым словом. Служанка подала ей шаль, принесла в стакане чай, положила у изголовья узелок с сухарями, и все это делала без суеты, глядя в сторону, и Арина молча принимала. Ничего не было: ни попрека, ни имени, ни взгляда. Со стороны могло показаться, что барыне просто она стала неинтересна.

Арина же закрыла глаза и стала представлять свое будущее. Петербург, набережные, кондитерские, тот свет, куда ее, дворянскую дочь, наконец впустят. Приличное место при какой-нибудь знатной даме — чтобы были свои комнаты, свой выезд, своя переписка. Знакомства, поклонники, молодые люди, которые не поминают через слово честь и блуд. Не зима в дилижансе, не крестьянские избы, не прокуренный вагон, а все то, что ей рисовалось еще в Царицыне, перед окном с занавескою. И денег у отца хватит, чтобы ее не прибирали к рукам.

За это можно было вытерпеть и Скородубова с его угрозами судом, и наглую девку, которая одна знала, что было в Рязани.

Ирина спала на своем краю, привалившись к раме, и во сне все вздрагивала — будто и там она выполняет бесконечные поручения своей барышни и слушает ее упреки.

Завтра они будут в столице. Роман должен их встретить — Петр Егорович отписал телеграмму в Москве об их скором прибытии. Ждать осталось недолго.

Глава 9

22 — 24 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Телеграмму принесли вечером, вместе с морозом, который мальчишка-посыльный внес на плечах в прихожую.

Бланк был короткий, как все телеграммы на свете: прибываю завтра с дочерью Михайлова, поезд приходит к полудню, встречайте. Скородубов.

Настя читала через мое плечо, вцепившись мне в рукав, и я чувствовал, как у нее под пальцами дрожит ткань.

— Папа! — выдохнула она и тут же, будто спохватившись, отняла руку. — Завтра. Он писал, что приедет, но казалось, это было лишь вчера. А тут — уже завтра он будет здесь.

— Да, быстро время пролетело, — согласился я, складывая бланк. — И, судя по телеграмме, не один.

Радость на ее лице подержалась еще мгновение, а потом начала сползать — так сползает с крыши натекший за день лед. Она отошла к печке, постояла там, глядя на огонь, и спросила совсем другим голосом:

— Роман, а что он скажет?

Что она имеет в виду, можно было не уточнять. Отец ехал к дочерям, которые жили в столице без него уже второй месяц. Одна снимала квартиру сама и работала на фабрике, другая жила вместе с женихом. И как мы бытуем под одной крышей — можно лишь гадать. Двое молодых людей, да без родительского пригляда… Тут многое можно надумать. И не скажу, что часть таких догадок окажется неверной.

— Твой отец против меня ничего не имеет, — ответил я. — И наши отношения сам одобрил. А то, что вы без его дозволения со мной сорвались — так ничего страшного. Вам уже не по пять лет, давно уж взрослые, свой разум имеете. Ты лучше подумай, чем его кормить. Он же мужчина, а в пути еды вдоволь не найти. Особенно в поезде.

Настя вздохнула чуть свободнее. Я знал, как ее переключить с пустых переживаний: достаточно дать ей конкретное дело, которое ей знакомо и привычно. Я же, глядя на ее спину, думал о своем. Приезд капитана Скородубова был для меня не только отцовским смотром. Он был первым гостем из Царицына за все то время, что я живу в столице. От него можно узнать многое, о чем не пишут в письмах и тем более не передают через телеграф.

Утро выдалось ясное, с сизым морозцем.

Утреннюю службу мы отстояли в местной церкви, как и положено во всякое воскресенье. Софья вертелась на руках у матери, Настя шептала молитву, шевеля губами, и раз-два обернулась на меня — проверяла, тут ли. Я стоял, слушал, как гудят под сводами слова, и снова не ощущал ничего возвышенного. Но и былого раздражения, что у меня бытовало до рождественской службы, у меня уже не было. Лишь простое человеческое смирение — раз положено, то отстою.

К половине двенадцатого Тихон подал карету. Александра с Софьей остались дома — распоряжались насчет обеда и готовили квартиру, приукрашивая ее. То, что мы едем вдвоем, за нарушение этикета я не считал — не на прием, чай, выдвинулись.

К Николаевскому вокзалу мы ехали вдоль Знаменской, обгоняя накатанные сани, и я смотрел в окно на заборы, на мерзлые дрова, сложенные у ворот, на редкую в этот час публику. Настя сидела рядом, в шубке и капоре, и держала муфту так крепко, будто в ней лежали деньги.

— Боюсь, — сказала она вдруг.

— Чего?

— Что он постарел, а я не заметила.

Я постарался сдержать улыбку. Понятно, что боится она не этого, но не подтрунивать же над ее истинными страхами?