Петр Егорович распоряжался багажом. Он нанял носильщика, велел уложить оба сундука и корзину с дорожной снедью в вагон, взял три места во втором классе, рядом, чтобы служанка была под рукой, и все это делал негромко, обстоятельно, будто не первый час на вокзале, а всю жизнь только тем и занимался, что рассаживал людей по вагонам. Арина стояла в стороне и ждала. Ей было холодно, ботики промокли, еще когда они добирались на вокзал, и от этого в ней закипало раздражение — глупое, беспричинное, готовое выплеснуться на первого, кто попадет под руку.
Под руку попалась Ирина.
— Ты что, уснула? — сказала Арина, когда носильщик прошел мимо с последним узлом, а служанка осталась стоять с корзиной, будто ждала особого приглашения. — Иди за ним и смотри, чтоб ничего не разбили.
— Слушаю, барышня, — отозвалась Ирина и пошла, придерживая корзину обеими руками.
В вагоне пахло горячим железом, углем и мокрым сукном. Топилась печь, обитые красным диваны шли друг против друга, окна были двойные, и в стеклах уже намерзало по краям. Трясло куда меньше, чем в дилижансе, но Арину это не обрадовало: она уселась к окну, подоткнула плед, оглядела попутчиков — купца с женой, чиновника с бакенбардами — и весь первый час молчала, глядя, как за стеклом летит снег.
Новые придирки к служанке начались со станции. Поезд простоял четверть часа, Петр Егорович принес жене купца и Арине чаю, купил у лоточника пирогов, но Арине чай показался остывшим — она отставила стакан и велела Ирине бежать в буфет за горячей водой.
— Барышня, там очередь, поезд тронется, — тихо сказала служанка.
— Значит, поторопись. Беги, я сказала.
Ирина успела. Вода в бутылке была кипяток, но Арина все равно скривилась, отлила в подстаканник, подержала в руках и выплеснула чай в печную дверцу, что была неподалеку от их сидений.
— Ты, видно, не поняла, чего я просила? — спросила она, не повышая голоса, и Ирина снова сказала: «Простите, барышня», а купец с женой переглянулись и стали смотреть в окно.
Дальше пошло по мелочи, но постоянно. Ирина достала из корзины не ту шаль — Арина велела сложить все обратно и принести другую, потом нашла, что пирог раскрошен по всему дивану, и заставила служанку подбирать крошки с полу, пригнувшись, на глазах у половины вагона. Поесть Ирине она не дала: «После, не при чужих». К вечеру, когда в вагоне зажгли свечи в фонарях, у служанки дрожали руки, и она все чаще отворачивалась к окну, где ничего нельзя было разглядеть, кроме собственного отражения.
Петр Егорович сидел напротив и все это видел.
Он не вмешивался. Пробовал раз-другой перевести разговор — про то, что скоро Москва, про то, что в столице их ждут его дочки с Романом, про дорогу зимой, но Арина улыбалась ему ласково и коротко, после чего возвращалась опять к служанке: то к корзине, то к шали, то к примятому подолу. И эта ее ласковость Петра Егоровича смутила сильнее, чем любые слова. Придирки не были дурным настроением. Дурное настроение проходит, на то оно и дурное. А тут было наказание — ровное, обдуманное, тянущееся от станции до станции.
Мужчина сидел, глядя на служанку, и с каждой верстой понимал яснее, какую сделал глупость. Вчера вечером, в Рязани, он сказал Арине прямо: ваша служанка мне все рассказала. Сказал затем, чтобы покончить с этим разом, чтобы она не искала уверток и не спрашивала, откуда ему известно. Он был офицер и привык называть вещи по имени. Но за его прямотой оказалась угроза для человека — дворовой девки, которая ослушалась приказа, пусть и столь мерзкого, и теперь расплачивалась за это.
Своих крепостных у Петра Егоровича не водилось. Отец его вышел из службы, все, что нажили — жалованье да пенсия, и людей он держал нанятых. Матросы — другое дело, матросы у него были, и попадались такие, что под рукой чешется их наказать. Но матрос знает: выговор выговором, а за спиной у боцмана стоит закон, и бумага, и третье лицо. У Ирины за спиной не стояло никого. Барышня могла с ней сделать что угодно, и жаловаться ей было некуда, кроме той самой барышни.
Петр Егорович вспомнил, как сам возвращался мичманом из плавания, как его наказывали старшие офицеры за провинности, и как он потом, восемнадцатилетний, стоял в кают-компании, чувствуя, что после наказания дальнейшей травли не будет. Вот только здесь все не так. Он вот этими руками, этой самой прямотою и навлек на девку гнев обиженной госпожи. Встревать при чужих — хуже: Арина тогда улыбнется и до вечера не скажет Ирине ни слова, а свое возьмет уже на постое. Меру тут следовало брать другую, приказ не отдашь, а просьбу могут проигнорировать. Необходимо сделать так, чтоб Арине стало страшно.
К вечеру прибыли в Москву.
Город встретил их сумерками, туманом над путями и гулом вокзала, от которого у Арины на минуту заложило уши. Петр Егорович взял извозчика и велел везти в доходный дом у Петровских ворот. Через час они уже поднимались по грязной темной лестнице, где сильно пахло керосином и жареным луком. Домовник вышел навстречу, озвучил счет, показал комнаты для господ и служанки. Петр Егорович оглядел их, расплатился, велел подать самовар и ужин.
— Ступай вниз, Ирина, — сказала Арина, не глядя на служанку. — И чтоб к утру у меня все было вычищено и выглажено. Не стой над душой.
Петр Егорович прошел в свою комнату, снял шинель, умылся над медным тазом, вытер лицо и шею холодной водой. За стеной стучали и что-то передвигали — это Арина устраивалась, разбирала вещи, и голос ее через дощатую перегородку был слышен так же ясно, как если бы она стояла рядом. Потом стало тихо. И он понял, что говорить надо сегодня, иначе завтра весь поезд до столицы будет тем же, чем был этот день.
Он надел сюртук, причесался перед мутным зеркалом и спустился по лестнице.
Ирина сидела на сундуке в коридоре и что-то зашивала при свечном огарке. Увидев его, вскочила и поклонилась.
— Скоро барышня отправит вас спать? — спросил он ровно.
— Сказала — как выглажу, — ответила девушка, глядя в пол.
Петр Егорович кивнул и пошел к комнате своей попутчицы. Постучав в дверь Арининой комнаты, он дождался ее разрешающего «войдите».
— Я на один разговор, — сказал он, приоткрыв дверь.
Арина обернулась от стола, где раскладывала из сумки белье, и, узнав, что он не для вечернего сидения у свечи, положила платье на кровать.
— Конечно, Петр Егорович.
Мужчина вошел и не сел на предложенный стул. Обошел комнату, зачем-то поправил штору, будто проверяя, плотно ли прилегает она к раме, и встал у печки, лицом к ней. В комнате было холодно, от стен тянуло сыростью, и свеча горела длинно, красноватым.
— Скажу коротко, — начал он. — Разговор сейчас не о том, что вы что-то против меня замышляли. Это я уже сказал, и повторяться не буду. Дело в вашей служанке.
Арина изменилась в лице.
— В Ирине?
— В ней самой. Вчера я поступил с нею дурно, а сегодня весь день смотрел, как это отзывается. Вы ее изводите. С самого вокзала. Я не укоряю вас и не прошу по-родственному — я объясню, как будет, если это не кончится.
Она усмехнулась — робко, тем особым способом, каким обиженная девушка показывает, что ничего не поняла:
— Петр Егорович, что вы такое говорите. Я ее пальцем не тронула.
— Пусть не физически, но тем и хуже для нее. И будете дальше, покуда я молчу, — Скородубов выдержал короткую паузу. — Я вам про нее сказал вчера — прямо и в лоб, чтоб не тянуть. А вышло так, что свою злость на меня, вы теперь срываете на ней. Тут я виноват, и вину эту исправлю. Есть у меня для этого одно средство, и оно вас касается.
Арина замерла и уже не усмехалась. Офицер говорил с нею ровно, тем же голосом, каким отдавал распоряжения носильщикам; и его тон был для нее страшнее любого крика.
— Если завтра, в вагоне, повторится сегодняшнее, — сказал Петр Егорович, — я подам на вас в суд. И не за грубость с прислугой, а за сводничество.
У Арины перехватило горло.
— За что?
— За то, что вы попытались совершить в Рязани, — ответил он негромко. — Вы подговорили дворовую девку лечь в вашу постель и держать себя так, чтоб я на нее, по вашей же указке, пошел с силою. Без свечей, в одной сорочке, и стоять не двигаясь, и кричать по вашему знаку. Это не девичья проказа и не глупая шутка, Арина Борисовна. По закону это дело имеет свое имя и свое наказание, и, скажу я вам, оно довольно суровое. Вам каторга не мерещилась? А мне вот теперь мерещится, когда я смотрю на вашу служанку.
