— Хороши, — сказал наконец Генрик, и я не сразу понял, о чем он. — Обе хороши. И обе, если я верно понял, пойдут во второе отделение.

— В программу? — тут же вскинулся я.

Про порядок расставления песен в концерте мы не говорили раньше, хотя я и понимал, что сделать это необходимо. И вот — похоже у Генрика этот вопрос и назрел.

— Именно в программу, — кивнул он и хлопнул ладонью по столу, что у него обозначало решение, а не злость. — Довольно на сегодня партий. Хватит вам их гонять до хрипоты. Композиции в целом отработаны, шероховатости есть, но это шероховатости исполнения, они выйдут сами, если играть по порядку. А вот с чего начинается концерт, и в каком порядке песни идут одна за другой — это уже не шероховатость, Роман. Это половина дела.

Он развернул перед собой лист, исписанный его мелким ровным почерком, где столбиком, с номерами, стояли наши песни.

— Я предлагаю следующее: Первое отделение: «Седая история и морская слава». Начинаем с того, что наследник знает и любит, — сказал он и ткнул пером в первую строку. — «Гангут». Открытие концерта. Морская победа Петра — страница из учебника, которую всякий образованный юноша знает наизусть. Боевая, героическая, и задает тон всему вечеру. С места в карьер, без разогрева.

Вторым номером — «Петропавловск».

— А тут уже не древность, — продолжил он, — тут оборона Петропавловска шесть лет назад. Для цесаревича это живая память, а не параграф. Две морские песни подряд дают единство — назовем это морским блоком. Публика любит, когда можно показать пальцем: вот здесь одна тема.

Третьим он поставил «Жан дю Плесси де Ришелье».

— Переход от моря к земле. Фигура известная, а с Францией нынче Бог весть какие, но не худые отношения, и наш наследник к истории охоч. Из ваших песен это самый верный мост.

Четвертым — инструментальную зарисовку, всем известные в будущем «Пираты Карибского моря». Хотя здесь конечно эту композицию я тоже приписал себе.

— После трех вокальных номеров зал должен передохнуть, а голос — отойти. Морская тема остается, а слов нет. Инструментальная картинка бушующих морей. В концертных пьесах такое бывает, публика примет.

Пятым — «Идем на Восток».

— Россия нынче берет Дальний Восток, и берет всерьез: Амурская экспедиция, а в этом самом году, я слышал, ставят пост на берегу Японского моря. Песня ложится в самый раз. Энергичная, патриотичная; она подхватит зал перед закрытием отделения.

Шестым, последним в первом отделении, «Как на войне».

— Военное, но через личное. Офицерская лирика, где война в метафорах. После Крымской это каждому понятно без объяснений. Медленная, темная, — он поднял перо и посмотрел на меня. — Пусть зал уйдет в антракт задумавшимся.

— Эту песню приняли холодно при первом исполнении, — заметил я.

— Ничего страшного, — отмахнулся Венявский. — В салоне Виельгорских вам тоже не все аплодировали.

Он перевернул лист, дописал строку и постучал по ней ногтем: второе отделение.

«Сказки, сердце и слава».

Седьмым номером — «Колобок».

— Открытие второго отделения, — сказал Генрик. — Не после антракта идти в лирику, а сперва слегка испугать и развеселить. Русская сказка, знакомая с детства, но в новом необычном прочтении. Зал будет заинтригован, а под конец улыбнется, и напряжение первого отделения сойдет само. Я считаю, что у цесаревича это тоже вызовет улыбку и интерес, а это нам и нужно.

Восьмым — «Лесник».

— Продолжаем тему со страшными сказками, но уже с не самым однозначным концом: лес, его хозяин, что-то недоброе в чаще. Как раз то, что читают нынче в романах. Энергичная, с историей, публике есть за чем следить.

Дальше Венявский снова почеркал в своем листе.

Девятым номером — «Банник».

— Дух бани, — Генрик даже не удержался от короткого смешка. — Мистика, но своя, мужицкая. Ученые господа нынче собирают сказки и песни по деревням, печатают целыми томами, так что мистика из народного обихода сейчас как раз в моде. Только спеть это надо не с шуткой, а как следует — тогда и поверят.

Десятым — «Собиратель легенд».

— Вот тут и мост. Из сказок в лирику через человека, который те самые сказки и собирает. Плавно, без рывка. И женская партия тут как нельзя кстати.

Одиннадцатым — «Десять капель». Двенадцатым — «Половинка». Тринадцатым — «С тобой».

— Сердце, — сказал он коротко. — Тут объяснять нечего. Романс — любимый жанр дома, его поют в каждой гостиной, и наследник его знает и любит. «Десять капель» начинает, «Половинка» — про то, как человек ищет свою половину; для юношей семнадцати лет это самое нужное. «С тобой» — уже с движением, чтобы после двух медленных зал не заснул.

Четырнадцатым — «Пламя в наших глазах».

— Огонь. Страсть, внутренний жар, — он чуть приподнял бровь. — Все, что у юноши в этом возрасте внутри и чему он не дает выхода. Тут подъем, и отсюда мы идем к последнему.

Пятнадцатым номером — «Руки к небу».

— Возвышенное, почти молитва, о чем вы и с господином Чернышевским спорили, — позволил себе легкую улыбку Генрик. — В этом возрасте верят искренне, без оговорок. После огня — тишина и сосредоточенность. И перед финалом залу надо дать эту тишину, иначе финал не прозвучит.

Шестнадцатым — «Жизнь за царя».

— Финал. Заглавие знает всякий: оперу Глинки к нынешнему дню слышали даже те, кто в театр не ходит. Узнавание с первой ноты. И тема — самопожертвование за государя и отечество. Лучшего закрытия перед наследником престола не придумать. После такого зал не хлопать будет, он встает.

Венявский отложил перо и откинулся на спинку стула.

— Вот и вся драматургия, — сказал он. — Героика, потом сказка, потом лирика, потом подъем и слава. Начинаем с того, что цесаревич любит, ведем через то, что ему близко по крови и по чтению, и заканчиваем тем, что для него свято.

Я молчал и смотрел на этот лист с шестнадцатью строками, на проставленные номера, на пометки на полях — где медленно, где живо, где вступит один барабан. Мне и в голову не пришло бы составить из наших песен такой ход. Я пел их по одной, каждая сама по себе, и на репетициях мы работали с каждой песней по отдельности: слова, дыхание, где вступить, где запнуться. А то, что концерт — это не только песни, но и порядок, в котором они друг другу помогают, было для меня не то чтобы новостью, но чем-то, о чем я знал со стороны и чего никогда не делал своими руками.

Венявский же сделал это за один вечер, между делом, как делают работу, которая давно стала ремеслом. Причем сумел вписать в общую картину даже две новинки, которые услышал от меня только что, и сделал это мимоходом. Кстати, количество песен разрослось и уже можно с полным правом называть это полноценным концертом.

— Согласен, — сказал я. — Все шестнадцать, и в этом порядке.

— Тогда начнем не с партий, а с программы, — он поднялся, и следом за ним. — Прогоним сегодня первое отделение целиком, от «Гангута» до «Как на войне», с паузами на месте антракта. Завтра — отдохнем. Все же воскресенье, да и надо дать всем передышку. А с понедельника вновь приступим. Ошибки полезут наружу сразу, вот ими и займемся, чтобы уже хаоса в работе не было.

Он хлопнул в ладоши и пошел к музыкантам. Зал сразу ожил: гитаристы задвигали стульями, Тишков поднял голову, Завадский подобрал свои палочки, Настя пересела ближе к сцене, не выпуская листов, и я видел, как она пересчитывает их, прикидывая, где теперь стоят ее номера.

— Первое отделение, — объявил Генрик. — «Гангут». С самого начала, как на концерте. И попрошу тишину, как будто у нас полный зал.

Он взмахнул смычком, Завадский ударил, и мы начали идти по программе.

* * *

21 января 1860 года

Рязань — Москва

Поезд стоял у перрона и дышал паром. Арина глядела на него издали, придерживая полу своей шубки, и на лице у нее было то брезгливое любопытство, с каким смотрят на чужого пса: большой, черный, шипит и плюется. По железной дороге она не ездила ни разу, и как это — сидеть в карете, под которой нет лошадей — вообразить не получалось. А ведь уже окончена работа над веткой от Калача до Царицына. Да и из Царицына до Дубовки один промышленник начал вести дорогу. Но на них Арине пока не довелось прокатиться.