Александра с Софьей естественно отправились с нами.

— У нас точно все выйдет? — спросила Настя уже в карете, когда мимо поплыли заснеженные фасады. — Как думаешь, Генрик не сильно на нас ругаться будет?

— Надеюсь, что нет, — ответил я. — И не переживай — у нас все получится, потому мы и едем репетировать, чтобы потом краснеть не пришлось.

По дороге я велел Тихону свернуть к мастерской Костовича. Хотел заехать туда до репетиции: одна мысль не давала мне покоя со вчерашнего дня.

Виталий Степанович встретил меня в мастерской, вытирая руки о фартук. В углу стоял, отработав, наш двигатель, и запах выхлопных газов стоял такой, что Настя осталась в санях, зажмурив носик едва только попыталась переступить порог.

— Роман Сергеевич, — обрадовался инженер. — А я уж думал сам к вам идти, или записку писать. Составил я список, о котором мы договаривались!

— Погодите со списком, — сказал я. — Сначала ответьте на один вопрос. Вы искали покупателей на двигатель? Ходили к кому-нибудь, предлагали?

Костович замер с тряпкой в руке.

— К покупателям? — переспросил он. — Нет. С чего вы взяли?

— Ко мне позавчера вечером явился приказчик московского купца Сычева. И этот купец сказал, что узнал обо мне и о моем двигателе от вас. Что вы ищете людей, заинтересованных в его покупке.

— Ничего подобного, — решительно мотнул головой Виталий Степанович. — Никаких покупателей я не искал. Мы ведь с вами так условились: я составляю список производств, где двигатель можно применить прямо сейчас. Без имен, без разговоров. Вот он, — мужчина кивнул на стол, где лежали исписанные листы, — вчера закончил и думал уж вам его отнести.

Я нахмурился.

— Тогда откуда купец узнал про нас?

Инженер поглядел на меня внимательно, потом отложил тряпку.

— А вот это, Роман Сергеевич, дело нехитрое. Я о работе над двигателем сведений ни от кого не скрывал. Ни от поставщиков, у которых материалы на него брал, ни от мастеровых, ни от знакомых мастеров, которые заходили поглядеть на диковину. И про то, что строю его по вашей идее и что мы собираемся искать покупателя, я тоже говорил не по секрету — мне и в голову не приходило таиться. Так что через третьи руки купец мог прознать обо всем запросто.

— Но почему он тогда на вас сослался?

Костович чуть усмехнулся и развел руками.

— Ну, тут я могу лишь догадываться, но то загадка не хитрая. Думаю, чтобы вы ему поверили. Пришел бы он к вам просто так, с улицы, вы бы его за порог выставили. А сослался на человека, которого вы знаете — и вот уже разговор завязался. Нехитрый прием, его часто дельцы пользуют.

Я помолчал, обдумывая его слова. Выходило складно. Слишком складно, если честно, но другого объяснения у меня не было.

— Вот что, Виталий Степанович, — сказал я. — Прошу вас с этого дня широко о нашем деле не распространяться. Пока привилегия не получена, про двигатель знать должны только те, кому положено.

Инженер кивнул без всяких возражений.

— Разумно. Я-то, признаться, весь в работу ушел. Очень интересную задачу вы поставили. И об ином и помыслить не мог. Но впредь буду нем, как рыба.

Мы распрощались, и я вернулся в сани. Настя сидела, уткнувшись носом в воротник.

— Что-то не так? — спросила она.

— Пока не понял, — ответил я честно. — Поехали, нас ждут.

Тихон нахлестнул лошадей, и мы покатили к залу Дворянского Собрания.

На репетицию мы подъехали, когда мороз уже отпустил, солнце стало пригревать необычайно сильно и даже с крыш закапало. В вестибюле пахло воском, духами и протопленной печью; швейцар принял у меня шинель, потом принял верхнюю одежду и у Насти с Александрой. Своей дочке раздеться кузина помогала уже сама.

Венявский нашелся в зале — стоял у сцены и что-то втолковывал Тишкову, поводя смычком в воздухе. Увидев меня, он бросил разговор на полуслове и пошел навстречу. По лицу его я понял: вопросов о моем «прогуле» не избежать.

— Роман Сергеевич, — сказал он, пожимая руку. — Рад, что вы все же появились здесь. Анастасия, здравствуйте, — он коротко поклонился ей, от чего она слегка зарделась, и снова повернулся ко мне. — Признаться, я в недоумении. Вы же сами инициировали нашу работу, а тут вдруг потерялись. Я уж думал, что мы до концерта так и будем репетировать без вас.

— Прошу прощения, но обстоятельства сложились так, что я не мог вчера прийти, — уклончиво ответил я.

— Они были настолько важны, что вы готовы жертвовать репетицией концерта для цесаревича? — Венявский прищурился, но без нажима, скорее с любопытством. — Обычные ваши хлопоты так планов не ломают. И вы мне не показались ветреным юношей. Что же произошло?

Я помолчал. Мне совсем не хотелось еще раз кому-то пересказывать историю про купца, вино и фотографа. Каждый пересказ — это лишний человек, который знает. А чем больше людей знает, тем скорее по Петербургу поползет кривотолк, и тогда не отмоешься: где молва, там и предположения, а где предположения, там и сам черт не разберет, кто прав.

— Случилась неприятность, — сказал я ровно, так как Генрик все также ждал моего ответа. — Довольно серьезная. Но говорить о ней сейчас я не хочу.

Венявский посмотрел на меня внимательно, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он просто. — Я понимаю, мы с вами не настолько друзья, чтобы вы передо мной душу открывали. Да и, положа руку на сердце, не всякий друг должен знать все, — он улыбнулся одними уголками губ. — Я не настаиваю.

Я был ему благодарен за это. Генрик вообще умел не лезть туда, куда не звали — редкое качество, особенно в человеке, который привык разбирать чужую музыку по нотам и докапываться до всякой фальши. Был бы на его месте Модест, то вот он мог и продолжить меня пытать.

— Одно только уточню, — добавил он. — Пропуски еще будут?

— Пока не предвидится, — ответил я. — А если вдруг так сложится, что не смогу — предупрежу заранее. Обязательно.

Венявский кивнул, ставя точку, и перешел к тому, ради чего мы собрались.

— Тогда довольно о неприятностях. Нас ждут куда более серьезные дела.

Он повел меня к сцене, и с той минуты все пошло своим чередом. Музыканты уже сидели на местах — не все, я не видел Бродникова, но остальной костяк труппы был в зале. Настя скромно устроилась на скамье у окна с листами в руках, и я заметил, как она оглядывается, прикидывая, где тут что, будто примеряясь к будущему.

Сначала прошлись по партиям. Генрик разложил на пюпитре наши черновые листы и стал показывать, что он успел добавить за время моего отсутствия и почему решил так сделать. Кое в чем я с ним согласился, но все же большую часть «новинок» убрал. Мне хотелось получить максимально близкое к «эталонному» звучание.

Дальше уже раздали нотные листки музыкантам и принялись за первый «прогон». Вот тут уже я уступил руководство Генрику. У него получалось лучше подсказать музыкантам, в каком месте они не дотягивают ноту, где желательно ускориться, а где — наоборот, сбавить темп.

Первые попытки исполнить композиции вместе с голосом мы предприняли спустя полтора часа. Сначала — только мои сольные партии. А позже и Настю подключили к работе. Не скажу, что все было плохо, но начало положено. Думаю, за недельку мы худо-бедно песни разучим, а дальше останется лишь довести их исполнение до идеала, да составить из них программу, правильно определив позицию каждой песни. Единственная, кому было немного скучно — Софья. Но Александра сумела добыть где-то треугольник и в стороне тихонько обучала дочку наигрывать простенькую мелодию на нем.

Домой мы вернулись уже в сумерках. Настя всю дорогу молчала — устала и под конец чуть не сорвала голос, от чего Венявский чуть ли не в приказном порядке заставил ее прекратить репетицию, да и до утра вообще не напрягать связки. Мне было чуть легче, несмотря на то, что петь пришлось больше.

У крыльца, едва Тихон осадил лошадей, я увидел знакомую фигуру: Артем Михайлович стоял под фонарем, постукивая портфелем по голенищу сапога, и дышал в воротник.