— Роман Сергеевич, — сказал он, завидев меня. — Дождался-таки. Мне бы словом с вами перемолвиться.

Я провел его наверх, чтобы он хоть немного отогрелся в доме. Настя, едва переступив порог, ушла к себе переодеться, Александра побежала на кухню и загремела там посудой, а мы с Синицыным устроились в гостиной у стола с лампой.

Он не стал тянуть.

— Дело ваше забрали из полиции, — сказал он без всяких предисловий.

Я поднял на него удивленный взгляд.

— То есть как — забрали? Куда?

— В третье отделение. К жандармам.

Я на секунду онемел. Во всей этой истории появление жандармов я ожидал меньше всего. Обычный ночной скандал, нечистый на руку купец, выстрел со смертельным исходом — какое тут дело для тех, кто ведает государственной смутой?

— Почему? — спросил я. — Что им до смерти купца? Или… — тут я вспомнил, как государь был недоволен моей связью с персами, — дело не в купце, а во мне?

Синицын расправил плечи, и я поймал в его лице ту особую гордость, с какой человек, к которому обыкновенно относятся как к писаке, вдруг чувствует себя причастным к большому делу.

— А вот тут, — произнес он значительно, — Валерий Валерьевич мне и пригодился. Жандармы, конечно, молчат так, будто воды в рот набрали. Ни слова из них не вытянешь. Но у господина Старухова свои знакомые в третьем отделении, и он-то кое-что разузнал.

Он сделал паузу, которую явно смаковал.

— Купец тот не по своей прихоти решил вас очернить. Вас хотели подставить англичане, Роман Сергеевич.

Я откинулся на спинку кресла.

— Англичане? — повторил я, пытаясь сообразить, а они каким боком тут появились. — Вот как.

Синицын кивнул, довольный произведенным впечатлением.

— И о том уже доложено государю. Оттого он и распорядился забрать дело у городовых. Сами посудите: если обнаружатся доказательства, что вас пытались подставить подданные чужого государства — это, почитай, международный скандал. А государь наш не любит, когда чужаки лезут во внутреннюю политику. Ох как не любит. Так что теперь вашим делом займутся люди серьезные.

Я молчал. Пусть не сразу, но в голове постепенно стала проступать общая картина. Я гадал, для чего купцу было меня подставлять? Думал — тот решил так поступить, чтобы ничего мне не платить и более того — я сам отдавал ему свою долю прибыли. Правда эта версия разбивалась признательной речью купца, что не он — заказчик. Но можно было тогда предположить, что кто-то из весомых людей столицы на меня затаил обиду. Просто потому, что в глазах многих я — выскочка, неоправданно быстро взлетевший наверх. А уж насколько могут быть обидчивы люди, особенно обличенные властью, я наслышан. И от эпохи это не зависит. Но вот если в дело и правда замешаны иностранцы, то кое-какие предположения, зачем это понадобилось им, у меня появляются.

— А зачем англичанам я? — спросил я вслух, надеясь, что Артем Михайлович выдаст еще что-нибудь.

Но Синицын лишь развел руками.

— Этого, Роман Сергеевич, я вам не скажу. Жандармы молчат, а Старухову знать лишнее не положено — он лишь передал, что ему слышать довелось. Думаю, тут не о кошельке речь. Тут дело государственное.

Вот здесь я с ним спорить не видел смысла. И было лишь одно, что могло не понравится британцам — моя работа над реформой.

Артем Михайлович тем временем поднялся и взялся за портфель.

— Но вы не тревожьтесь, Роман Сергеевич. Раз дело у третьего отделения, то спустя рукава они работать не будут. Разберутся, кто и через кого это хотел провернуть. А я обещаю держать вас и дальше в курсе — как только что-нибудь услышу, сейчас же дам знать.

— Благодарю, Артем Михайлович, — сказал я, поднимаясь проводить его.

— Не за что. Это, почитай, моя работа, — улыбнулся он и вышел.

Я прикрыл за ним дверь и постоял в темной прихожей.

Из кухни вышла Александра, вытирая руки о полотенце. Взгляд у нее был все тот же — оценивающий, спокойный.

— Жандармы? — спросила она, и по лицу ее я понял, что она слышала разговор через неплотную дверь.

— Они самые, — подтвердил я.

Александра помолчала.

— Роман, — сказала она наконец, — не хочу тебя пугать, но если за дело взялось третье отделение, то они будут искать не правду, а крамолу. И если не подтвердится, что за попыткой тебя подставить стоят англичане, то могут и тебя обвинить, что ты их за нос водишь.

— Ты, видимо, не все слышала. Не я обнаружил в деле «туманный след». Если кого они и должны будут винить — то самих себя. И скажи, ты разве не рада, что за дело взялись всерьез? У меня раньше вообще предположений почти не было, зачем купцу понадобилось такое вытворять.

— Я рада, что за дело взялись всерьез, — ответила она. — Но не рада, что теперь твоей жизнью интересуются те, от кого лучше держаться подальше.

Она ушла к себе, а я остался стоять у окна, глядя на темный двор. За окном мороз после наступления сумерек вновь вошел в свои права и затянул лужи льдом. Похоже, завтра нас ждет гололед. Как бы не поскользнуться. И на нем, и в отношениях.

* * *

Утром, едва мы сели завтракать, в дверь постучали.

Я вышел в прихожую и, когда открыл дверь, увидел на пороге человека в форменном сюртуке с медными пуговицами — из тех, что служат при канцеляриях и никогда не приходят просто так. В руках он держал плоский кожаный портфель.

— Господин Винокуров? — осведомился он, сверившись с бумажкой.

— Он самый.

Курьер вынул из портфеля конверт и подал мне обеими руками, будто это была не бумага, а что-то живое.

— Из канцелярии Его Императорского Величества, — сказал он голосом, преисполненным важности и достоинства.

Это меня самого заставило выйти из расслабленного состояния и отнестись к бумаге со всем почтением.

Конверт был плотный, шершавый на ощупь, из той бумаги, которую делают не для писем, а для дел. На сгибе — сургучная печать, оттиснутая донышком тяжелого перстня, и на ней был различим государственный орел. Я расписался в книге, которую курьер раскрыл передо мной, и думал, что тот уже откланяется, но курьер ждал, пока я прочту.

Настя и Александра уже вышли в прихожую — женское любопытство неистребимо, а уж рядом со мной, как сказала Настя, всегда что-то происходит.

— Что это? — спросила моя любимая, заглядывая мне через плечо.

— Сейчас узнаем, — ответил я и надорвал конверт.

Внутри лежал лист — плотный, высокого качества, с водяным знаком, который проступал на свет тонкими линиями. Формата он был не крупного, примерно пол листа писчей бумаги. Почерк — ровный, каллиграфический, писарский, с теми удлиненными хвостиками у букв, какие вырабатываются годами упражнений. Внизу листа стояла подпись, сделанная другой рукой, размашистее и живее, немного иными чернилами: «Александръ». И рядом — сургучная печать, малая императорская. У бумаги даже было собственное название: высочайший рескрипт.

С неким предвкушением, даже не зная — положительным или же просто азартным, я начал читать:

'Роман Сергеевич!

Внимание Мое давно уже обращено было на труды ваши по составлению проекта отмены крепостного права. Ныне, ознакомясь с оным во всей полноте, Я с особым удовольствием усмотрел, что вы, не облекаясь обязанностью службы, единственно по искреннему сознанию долга пред Россиею, посвятили познания и силы ваши делу, близко касающемуся благосостояния ее.

Обдуманность предлагаемых мер, ясность и точность изложения, равно как и полное понимание потребностей государства, коими ознаменован сей труд, внушили Мне доверие к нему и побудили обратить на него особое Мое внимание.

В изъявление душевной Моей признательности и совершенного благоволения за труды ваши на пользу отечества, Я всемилостивейше жалую вам золотую медаль «За усердiе», для ношения на шее на ленте ордена Св. Владимира.