Мужчина думал.

Если англичане решили взять Романа на крючок, если они потратили силы на то, чтобы сломать его так грубо — значит, идеи юноши не пусты. Значит, в них есть то, чего за океаном всерьез опасаются. А то, чего опасается Англия, России обычно стоит принять к сведению — и приглядеться пристальнее.

Он вспомнил недавнюю встречу с братом Константином. Тому вариант реформы, предложенный Винокуровым, тоже пришелся по душе. Константин Николаевич в делах разбирался въедливо, на слово не верил и восторгам не поддавался. А тут говорил о проекте с уважением.

Выходит, пора начинать претворять его в жизнь.

Государь прошелся по кабинету, обдумывая, как быть дальше.

Отменять суд он не станет. Суд должен идти своим чередом — иначе пойдут толки, что Винокурова выгораживают, а это ударит по нему же. Но и бросать юношу на произвол судей, которые могут не знать всей подоплеки, было нельзя.

Нужно как-то наградить Романа. Дать судьям понять: государь своего расположения к этому человеку не скрывает. Пусть знают, кто стоит за его спиной. И если все же вынесут суровый приговор — что ж, тогда он даст Роману понять, что тот может рассчитывать на императорское помилование. Стоит лишь написать прошение.

Александр Второй сел за стол и придвинул к себе чистый лист. Мысль еще не до конца оформилась, но уже ясно было одно: отныне Винокуров — не просто юноша с проектом. Отныне он — человек, за которого стоит держава. И это следовало дать понять всем, кто еще вчера считал его легкой добычей.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся уже к обеду. В прихожей, сняв шинель, я сразу понял, что в гостиной у нас гости: оттуда доносился негромкий разговор, и Настя, вышедшая мне навстречу, предупредила шепотом:

— Тебя дожидается стряпчий. От Елены Павловны.

Я удивленно поднял брови, но больше ничего не сказал и прошел в гостиную.

Навстречу мне поднялся человек лет пятидесяти, сутуловатый, в темном сюртуке и при портфеле. Он поклонился сдержанно, но почтительно.

— Роман Сергеевич, — представился он. — Меня зовут Старухов Валерий Валерьевич. Меня прислала ее императорское высочество Елена Павловна. Узнав о ваших обстоятельствах, она сочла, что опытная рука в таком деле лишней не будет, и велела предложить вам мою помощь.

Я кивнул, а внутри разлилось тепло. Не ожидал, что после случившегося великая княгиня проявит ко мне хоть какой-то интерес и заботу.

— Передайте ее высочеству мою благодарность, — ответил я. — И скажите, что от ее помощи я не отказываюсь.

Стряпчий слегка поклонился.

— Однако, — продолжил я, — у меня уже есть свой человек. Мой стряпчий — Артем Михайлович Синицын. Он уже взялся за дело.

Стряпчий княгини понимающе качнул головой.

— Разумно, — согласился он. — Ее высочество догадывалась, что вы так поступите. На такой случай мне велено помочь вашему человеку. Я прошу у вас его адрес и сопровождающую записку. Тогда я свяжусь с господином Синицыным и предложу ему содействие. Вдвоем такие дела ведутся споро.

Естественно, что отказываться я и не подумал. Продиктовал господину Старухову, где найти Синицына, и он аккуратно записал все в маленькую книжечку, извлеченную из кармана. Потом защелкнул ее, спрятал и взялся за портфель.

— Полагаю, на этом я могу откланяться, — сказал он. — Не смею более вас задерживать, Роман Сергеевич.

Я проводил его до двери. Уже на пороге мужчина обернулся.

— Еще раз, — произнес он негромко, — ее высочество просила передать: она в курсе и без внимания вас не оставит.

С этим он и вышел, а я закрыл за ним дверь и наконец выдохнул. Елена Павловна все же не осталась в стороне. Обида ее, выходит, все-таки прошла. И от этого на душе, как ни странно, стало спокойнее.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Вечером того же дня сэру Крэмптону доложили, что его желает видеть министр иностранных дел Горчаков. Посланник принял гостя в кабинете, с любезной улыбкой, как и подобало принимать человека, с которым его связывали пусть и холодные, но формально дружеские отношения.

Александр Михайлович вошел с папкой в руке и сразу перешел к делу. Лицо его было непроницаемо, но в голосе звенела та особая учтивость, за которой не остается ничего, кроме льда.

— Господин Крэмптон, — произнес он, — мне поручено государем передать вам ноту протеста вследствие ваших действий в отношении верноподданного Российской империи.

Он достал из папки листок и положил его на край стола.

— Российская сторона располагает сведениями о причастности британских подданных к ночному происшествию в доме купца Сычева. Государь-император со всем вниманием относится к случившемуся и ожидает объяснений.

Сэр Крэмптон взял ноту, неторопливо пробежал ее глазами и поднял на Горчакова взгляд, исполненный самого искреннего, насколько возможно, изумления.

— Простите, князь, — сказал он, разводя руками. — Я решительно не понимаю, о чем речь. Британские подданные? Ночное происшествие? Впервые слышу. Смею вас заверить, это какое-то недоразумение.

Горчаков не улыбнулся.

— Тем лучше, — ответил он. — Если это недоразумение, я буду рад получить от вас объяснения, где находились ваши люди в эту ночь, которые смогу передать государю. Надеюсь, ваши слова подтвердятся. Эти сведения вы можете подать и сами в третье отделение полиции, что расположено на набережной Фонтанки.

Он поклонился и вышел, а сэр Крэмптон еще некоторое время сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь.

И только когда стихли шаги в коридоре, он медленно скомкал ноту и швырнул ее на стол.

Ярость поднялась в нем мгновенно, беззвучно, как поднимается вода в половодье. Где-то их агенты прокололись. Где именно — уже неважно. Цепочка оборвалась, но, выходит, все же привела к нему. Иначе Горчаков не явился бы сюда так быстро и с такой уверенностью. Да еще не требовал фактически выдать всю агентуру Британии русским жандармам буквально на блюдечке!

Сэр Крэмптон сжал пальцы в кулак и заставил себя выдохнуть. Конечно, своих агентов он сдавать не будет. Что для русских уже станет косвенным признанием, но предъявить напрямую им пока нечего. А там — посмотрим.

Вот только операцию по Винокурову пора сворачивать.

Завербовать юношу теперь точно не удастся. После такой ноты, после того, как русские ясно дали понять, что все знают — любая попытка сблизиться будет выглядеть еще одним признанием. Да и сам Винокуров, даже если остался в неведении о роли Крэмптона, теперь окружен таким вниманием, что подойти к нему незаметно не выйдет.

Устранить его в ближайшей перспективе — тоже невозможно. Если с ним хоть что-нибудь случится, это мгновенно ударит по отношениям между Англией и Россией. В первую очередь подумают на них. И будут правы.

Оставалось лишь одно — взять паузу. Выждать, пока уляжется шумиха вокруг Винокурова, пока уйдет из глаз эта назойливая полицейская возня, пока русские успокоятся и решат, что опасность миновала. А потом — вернуться к этой теме. Через полгода, не раньше. Только в этот раз действовать следовало сразу и наверняка. Никаких больше тонких планов, никаких попыток вербовки, никакой возни с купцами и фотографами. Только устранение.

Сэр Крэмптон поднялся, подошел к окну и долго смотрел на темную Неву. Лед на реке был серым и мрачным, как и само настроение дипломата.

Глава 5

19 — 20 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром мы вышли из дома вдвоем. Вчера Настя так и не решилась пойти на репетицию без меня. Сказала, что не сможет сидеть там и учить слова, когда голова занята другим — ожиданием новостей от меня. И весь день в итоге просидела дома у окна. Но сегодня она собиралась уже со мной, и по тому, как тщательно она выбирала шаль и трижды поправляла прическу перед зеркалом, я видел: волнуется больше, чем за всю дорогу до столицы.