Я выдохнул. На душе, впервые за эти сутки, стало чуть легче.

— Благодарю, Артем Михайлович, — сказал я. — Вы мне здорово помогли.

Я рассчитался с ним за консультацию и, не откладывая, нанял для ведения дела. Синицын принял ассигнации, еще раз коротко оговорил, что возьмет на себя всю письменную часть, о чем мы тут же подписали документ, и постарается разузнать, чем дышит следствие.

Больше сидеть в кафе не было смысла, и мы поднялись из-за стола. На улице он пожал мне руку крепче прежнего.

— Не терзайте себя, Роман Сергеевич, — сказал он на прощание. — Пороть горячку сейчас не надо. Делайте свои дела, а бумажную сторону оставьте мне.

Я кивнул и пошел к карете. В голове впервые за утро выстроилась какая-то ясность. Каторга или покаяние — очень разное по степени тяжести наказание. И теперь во многом от Синицына зависит, какую из этих мер я получу.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Елена Павловна читала записку Романа, стоя у окна своего кабинета. Утренний свет падал на листок, и ей не нужно было перечитывать написанное дважды — юноша излагал коротко и по делу, как всегда.

Она дочитала, опустила руку и покачала головой.

Снова влип. И снова, судя по всему, по собственной глупости и юношеской горячности.

Великая княгиня вздохнула. Гнев ее, тот, что появился от излишней скрытности парня, успел остыть. Да и не мальчишеская это была обида — по-своему она понимала, почему тогда распалилась: слишком многое на него ставила. А когда ставят много, чужие промахи кажутся предательством.

Но сейчас, глядя на скупые строки, она не злорадствовала и не качала укоризненно головой, как могла бы еще неделю назад. Она думала.

То, что юноша предупредил ее, великая княгиня оценила. Значит, Роман умеет учиться на своих ошибках. А ведь мог снова промолчать. Или пустить ситуацию на самотек и ждать, пока слухи долетят до дворца сами, приукрашенные и перевранные. Но он написал. И главное — он не просил. Ни денег, ни заступничества, ни свидания. Сообщил о попытке очернить его и о том, что подозревает врага реформы. И все. А это, как ни странно, трогало сильнее любых просьб. Значит, помнил о ней не только как о покровительнице, к которой стоит бежать, лишь возникли первые проблемы. Учитывал, что меж ними есть общие дела, которые не терпят тайн. Значит, что-то между ними все-таки осталось — не служба, а доверие.

Елена Павловна подошла к столу и взяла колокольчик, позвонив в него. Вошел слуга.

— Пригласи ко мне стряпчего, — распорядилась она. — Того, что ведет мои бумаги. Немедленно.

Слуга поклонился и вышел, а она еще раз глянула на листок в своей руке.

Помочь она решила не из жалости. Просто дело, в которое ввязался Роман, уже давно не было только его делом. Враги реформы — если он прав — целили не в юношу. Целили в то, что стояло за ним. И здесь Елена Павловна не намерена была оставаться в стороне.

Вскоре в кабинет вошел стряпчий — сутуловатый, в темном сюртуке, с портфелем под мышкой.

— Ваше императорское высочество, — поклонился он.

— Вот что, голубчик, — произнесла Елена Павловна, не оборачиваясь. — Есть у меня к вам поручение. Деликатное.

Она наконец повернулась и в упор посмотрела на него.

— Поезжайте к Роману Сергеевичу Винокурову. Вчера ночью его пытались подставить — грязно, жестоко. Сам он, наверное, нанял стряпчего, юноша он не глупый. Но со всеми случается промашка и лишняя опытная рука ему не помешает. Помогите ему. Бумаги, советы, связи — все, что сможете. И держите меня в курсе.

Стряпчий выслушал молча, только чуть поджал губы.

— Слушаюсь, ваше высочество. Позвольте уточнить — говорить господину Винокурову, от кого помощь?

Елена Павловна помолчала.

— Скажите, — ответила она. — Пусть знает.

Стряпчий поклонился и вышел, а великая княгиня снова повернулась к окну.

Обида прошла. Осталось то, что всегда остается, когда человек дорог не сам по себе, а по делу, которое он тянет за собой. А впрочем, может, и сам по себе — в этом она себе признаваться не спешила.

* * *

Петербург. Зимний дворец

Долгоруков просил аудиенции немедленно, и государь принял его в рабочем кабинете, едва успев отпустить предыдущего докладчика.

Василий Андреевич вошел, поклонился и без долгих предисловий доложил о ночном происшествии. Он говорил сдержанно, как и подобало человеку, привыкшему к тому, что каждое его слово ложится на чашу весов, но по мере рассказа в голосе его все явственнее проступала та особая настороженность, с какой докладывают о делах, чреватых последствиями не только для одного человека.

Александр Николаевич слушал молча, сидя за столом и опираясь на него руками. Лицо его делалось все темнее.

Когда Долгоруков закончил, государь несколько секунд молчал, и в этой тишине слышно было, как за окном скрипит под ветром обледенелая ветка.

— Англичане, — произнес он наконец, и в голосе его звякнул металл. — Они посмели вмешаться в дела государства. В дела моей страны.

Он резко встал и пробуравил князя взглядом, будто это он был виновен в происшествии.

— Что ж, я вас услышал. И согласен с вашим помощником, что это не прихоть. Не случайная подлость. Они целились в реформу. В то, над чем работает Винокуров. Тут действительно все на поверхности, если знать, кто стоит за этим делом. Юноша вхож ко мне, его проект лежит у меня на столе — и тут вдруг появляется какая-то грязная фотография с мальчишкой, будто по заказу. Это удар не по нему, князь. Это удар по всему, над чем он трудится.

— Вы правы, ваше величество, — негромко поддакнул Долгоруков, хотя еще минуту назад выражал мнение своего офицера с осторожностью.

Государь прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Забирайте дело у полиции, — приказал он. — В свое отделение. Раз тут замешана политика, то это уже не уровень обычных городовых. Пусть у вас разберут этот клубок все до последней нити. Мне нужна полная картина: кто, через кого, с чьего ведома.

— Слушаюсь, ваше величество.

Александр остановился.

— И еще, — сказал он. — Вызови ко мне Горчакова. Немедленно.

Долгоруков поклонился и вышел. А государь еще с минуту стоял неподвижно, глядя перед собой, и в груди его медленно закипал холодный, давно знакомый гнев — не тот, что срывается на крик, а тот, что остается надолго, готовый выплеснуться в действия при первой удачной возможности.

Министр иностранных дел явился быстро. Горчаков вошел, подтянутый, несмотря на возраст, с папкой под мышкой, и по лицу его было видно, что он уже догадывается: вызов в неурочный час не сулит ничего обыденного.

Государь не стал тянуть.

— Англичане решили подставить моего подданного самым мерзким способом. Надо дать им ответ.

— Это доказано? — спокойно уточнил Александр Михайлович.

Император досадливо поморщился.

— Прямых улик пока нет, — выделил он слово. — Но Василий Андреевич работает над этим.

— Тогда предлагаю не делать официальных заявлений, — сказал Горчаков. — Ноты протеста, врученной без свидетелей с угрозой высылки, будет достаточно.

Пожевав губами, Александр Николаевич медленно кивнул.

— Тогда вручите английскому посланнику эту ноту, — сказал он. — Сегодня же. Пусть знают, что мне известно об их участии в ночном деле против Винокурова.

Горчаков и бровью не повел.

— Будет исполнено, ваше величество. Позволю уточнить — насколько резким должен быть тон?

— Достаточно резким, чтобы они поняли: еще один такой шаг — и разговор пойдет иначе, — отрезал государь.

Министр поклонился, приняв приказ к исполнению.

Оставшись один, Александр Николаевич снова подошел к столу и опустил взгляд на бумаги, разложенные по углам. Среди них лежал и проект Винокурова — уже знакомый, исчерканный пометками.