– А вы помните, как дядя Джулиус заключил помолвку? – словно невзначай спросила она, выдвигая на передовые позиции тяжелую артиллерию.

Талберт уставился на далекий фонарный столб.

– Печальнее помолвки невозможно было придумать, – процитировал он по памяти. – Эстер плакала навзрыд, моя мать тоже плакала навзрыд, а дядя Джулиус и вовсе рыдал каждый день. Я часто видел, как они сидят на берегах Роты, держась за руки, и вместе плачут. Это из первого тома.

– Вы – сущий дьявол.

Талберт с щенячьей радостью купался в комплиментах.

– Что, ради всего святого, побудило вас заучить наизусть «Историю моей жизни»? У вас вид человека, не чурающегося спорта.

– Когда я читал, мне понравилось.

– Это не ответ. Что еще вы читали? Из похожего, я имею в виду.

– Если вы перестанете на меня так смотреть, я постараюсь ответить.

Джин-Луиза входила в число людей, произносящих похвалы с яростным напором; она не видела себя со стороны, и лишь после его замечания до нее дошло, что своим взглядом она буквально пришпилила его к креслу, как мотылька.

Джин-Луиза отступила на шаг с самой сердечной улыбкой, какую смогла изобразить, и юноша расслабился.

– Прошу прощения, – сказала она. – Продолжайте.

– Писатели викторианской эпохи – мое увлечение. Я прочитал о них все, что смог раздобыть.

– Вот как? И что заставило вас окунуться в XIX век?

– Я скучал по дому.

– Скучали по дому?

– Знаете ли, я провел в Северо-Западном университете уже три года. Мама с папой решили, что я выпью все запасы в Алабаме, и поэтому отправили меня в Северо-Западный. Сначала был ад кромешный, но потом стало легче. Мне пришлось прочитать «Королеву Викторию» Стрейчи. Нет ничего лучше, правда?

– Неправда.

– Как бы то ни было, мне задали прочитать эту вещь в рамках курса литературы. Она сильно напомнила мне Мейкомб, так и пошло – одно за другим…

– Напомнила вам Мейкомб?

Талберт кивнул.

– Семейные узы и все такое. Все, не переставая, болтают.

– Семейные узы?

– Да. Ну, знаете, когда практически все друг другу – родственники. Как у нас в округе Мейкомб.

– Талберт, – с бесконечным терпением проговорила Джин-Луиза, – как все могут быть друг другу родственниками?

– Ну как же. Смотрите. Вы ведь знаете Фрэнка Бакленда^[40]?

Фантастический мир Талберта Уэйда увлек Джин-Луизу против ее воли.

– Вы имеете в виду натуралиста? Который возил в чемодане дохлую рыбу и держал у себя дома шакала?

– Его самого. И Мэтью Арнольда^[41] тоже знаете?

Джин-Луиза подтвердила, что знает.

– Ну вот. Фрэнк Бакленд был сыном брата мужа сестры отца Мэтью Арнольда. Видите?

– Да, но…

Талберт, прищурившись, посмотрел на красную герань в углу веранды.

– Разве ваш брат, – медленно произнес он, – не женился на троюродной сестре жены сына двоюродного деда?

Джин-Луиза закрыла руками глаза и задумалась.

– Так и есть, – наконец признала она. – Талберт, теперь я не уверена, что вы сморозили нелепицу.

– На самом деле везде одно и то же.

Она сказала, что человек, способный на одном дыхании связать Арнольдов и Баклендов, заслуживает либо памятной медали, либо изоляции от общества. В приюте для сумасшедших.

– И, кроме того, Талберт, – продолжила Джин-Луиза, – я занимаюсь этим же предметом чуть больше пятнадцати лет, но никакой связи с Мейкомбом не обнаружила.

– Потому что вы ее не искали.

– Должна признаться, что я не думала о Мейкомбе, когда изучала Оксфордское движение^[42].

– Вы и мистер Хаккетт сегодня утром живо напомнили мне его. Могу поспорить, что Оксфордское движение начиналось точно так же.

Джин-Луиза рассказала Талберту, что старт Оксфордскому движению дал преподобный Джон Кибл 14 июля 1833 года своей проповедью «Национальное отступничество», экземпляр которой завалялся у нее в нью-йоркской квартире. Она предложила ему ознакомиться с проповедью и попробовать найти в ней хоть что-то, отдаленно напоминающее утренние события в церкви. Джин-Луиза высказала это резким тоном, потому что краем сознания чувствовала, как почва ускользает у нее из-под ног. Этот мальчишка был возмутительно прав и невероятно точен в своих сравнениях. Она безжалостно подавила внезапно возникший образ братии из какой-нибудь секты Разума в виде секстета скрипачей, которым дирижирует провост Ориел-колледжа^[43].

– …кого-нибудь в Мейкомбе, кто реально выглядит двойником любого жителя викторианской эпохи, какого только носила Земля. Вы же слышали о старине декане Стенли^[44]?

– Что, извините?

– Вы слышали о декане Стенли, не так ли?

– Да.

В уме ненавязчиво появилась картинка: маленький рассеянный священник с растрепанными волосами и рядом с ним верная леди Августа. Джин-Луиза заставила себя сосредоточиться на словах Талберта.

– Разве он не напоминает вам Финка Сьюэлла?

– Ни капли.

– Вы же знаете: когда Стенли был деканом Вестминстера, он перекопал почти все могилы в аббатстве в поисках Якова Второго. Или Якова Первого?

– О, Господи! – только и сказала она.

Во время Великой депрессии житель Мейкомба мистер Финк Сьюэлл, хорошо известный независимостью суждений, выкопал из могилы собственного дедушку и вырвал у него все золотые зубы, чтобы расплатиться за ипотеку. Когда шериф задержал Финка по обвинению в ограблении могил и тезаврации золота, мистер Сьюэлл возразил: если дедушка принадлежит не ему, то кому тогда? Шериф заявил, что покойный мистер М.Ф. Сьюэлл – общественное достояние, однако внук негодующе ответил: мол, участок кладбища вместе с дедом и его зубами принадлежит ему, а следовательно, его не за что арестовывать. Общественное мнение Мейкомба встало на сторону мистера Финка: он всего лишь пытался расплатиться с долгами, как всякий уважающий себя человек. Правосудие оставило Финка в покое.

– Разумеется, декан Стенли руководствовался при раскопках историческим интересом, – сказала Джин-Луиза и покрепче уперлась ногами в пол, чтобы он не уплыл и она не взлетела к потолку.

– Да, – согласился Талберт, – но мозги у них работали одинаково. Нельзя отрицать, что декан Стенли приглашал проповедовать в аббатстве любого еретика, какого только мог найти. Вы помните, как он поддержал епископа Коленсо?

Она помнила. Епископ Коленсо, чьи взгляды в то время считались безрассудными, был любимчиком декана. Когда епископу грозило лишение духовного сана, Стенли выступил в синоде с речью в его защиту, спросив собрание, известно ли им, что епископ – единственный работающий в колониях священнослужитель, озаботившийся перевести текст Библии на зулусский язык, что само по себе перевешивало достижения всех присутствующих.

– Мистер Финк на него очень похож, – сказал Талберт. – По словам моей мамы, однажды вечером в церкви мистер Финк во всеуслышание заявил, что алкоголь разрушил его жизнь для того, чтобы другие, глядя на него, стали на путь трезвости. С того дня он больше не брал в рот ни капли. А еще он подписался на «Уолл-стрит джорнал» в самый разгар депрессии и плевать хотел на то, что о нем скажут. Почтальона мистера Джеддо всякий раз корчило, когда он доставлял очередной номер.

Джин-Луиза внимательно посмотрела на Талберта. Уэйды дружили с ее семьей на протяжении нескольких поколений. Почти родственники, с сухой иронией отметила она про себя. Образ мыслей, чувства и поступки любого из племени Уэйдов были предсказуемы, как дни недели: все они следовали семейной тропой прямодушия, однобокости и купли-продажи хлопка. Талберт представлял собой причудливую мутацию.

– …вылитая копия,– продолжал молодой человек.– Или взять хотя бы Гарриет Мартино^[45].

Воображение Джин-Луизы мгновенно перенеслось в Озерный край на северо-западе Англии, ненадолго задержалось там и неуверенно спланировало на труды миссис Хэмфри Уорд^[46].

– Это миссис Хэмфри Уорд однажды сказала, что никак не может запомнить, кем является мисс Мартино – месмерической атеисткой или атеистической месмеристкой? – спросила она, пытаясь вернуться в поток обсуждения.