– И вы покорно согласились? Кто вас так учил?

– Преподаватель музыки из Нью-Джерси. Он объяснил нам, что церковную музыку на Юге исполняют неправильно.

– Даже так?

– Да.

– И что же у нас не так?

– Он сказал, что на мотив, на который мы поем почти все гимны, с тем же успехом можно петь: «Мы засунем хоботок прямо в ангельский поток сделать милости глоток». Он сказал, что церковное право должно наложить запрет на Фанни Кросби^[32] и что «Твердыня вечная»^[33] – мерзость перед ликом Господним.

– Неужели?

– Он посоветовал оживить Славословие.

– Оживить? Это как?

– Так, как мы пели сегодня.

Джин-Луиза опустилась на переднюю скамью. «Видимо, нашим братьям по вере северянам мало козней Верховного суда, теперь они пытаются переделать наши гимны», – подумала она.

– Он предложил выбросить южные гимны и разучить вместо них что-нибудь другое, – продолжал Генри. – Но те, что он назвал, мне не понравились, они вообще не имеют мелодии.

– Южные гимны? Послушайте, давайте разберемся. То есть он хочет, чтобы мы пели Славословие слово в слово, как это делают в англиканской церкви, но тут же делает разворот на сто восемьдесят градусов и предлагает выбросить «Останься со мной»^[34]?

– Именно.

– Это же Лит!.. А как насчет «Взираю я на дивный крест»^[35]?

– Он дал нам список. Кажется, этот гимн в него тоже включен.

– Он дал вам список?! Я полагаю, в нем есть и «Вперед, солдаты Христа»^[36]?

– Стоят первой строкой.

– Г.Ф. Лит, Исаак Уоттс, Уильям Баринг-Гулд… – Джин-Луиза позволила себе роскошь протянуть последнее имя с типичным выговором Мейкомба – удлиняя «а» и «и» и делая паузы между слогами. Звуки ласкали слух. – Генри, все они англичане до мозга костей. И он хочет, чтобы мы всех их выбросили, но в то же время пели Славословие на манер Вестминстерского аббатства? Вот что я вам скажу…

Джин-Луиза посмотрела на согласно кивающего Генри и Талберта Уэйда, все это время стоявшего так тихо, что она забыла о его присутствии.

– Ваш преподаватель – сноб, Генри. Это ясно как Божий день.

– Чистоплюй. Похоже на то.

– И вы собираетесь следовать этой чепухе?

– Что вы! Нет. Я решил всего лишь попробовать, чтобы лишний раз убедиться в том, что заподозрил с самого начала. Приход ни за что к этому не привыкнет. Кроме того, мне больше нравятся старые гимны.

– Мне тоже, Генри.

Джин-Луиза встала, чтобы покинуть церковь.

– Ну что ж, до свидания. Увидимся в это же время в следующем году. Я уезжаю в пятницу.

Они пожали друг другу руки и обменялись ласковыми прощальными фразами. Джин-Луиза кивнула Талберту и дошла до середины церковного двора, когда заметила, что юноша следует за ней по пятам.

– Вас подвезти? – спросила она.

– Спасибо. У меня есть машина.

Сев за руль, она обратила внимание, что парень по-прежнему топчется рядом. Он был симпатичный и соединял в себе все лучшие черты Талбертов и Уэйдов. На вид она дала бы ему двадцать один.

– Можно заглянуть к вам после обеда? – спросил он.

– Конечно, – ответила она, о чем тут же пожалела. Дней для игры в гольф оставалось мало, и ей не хотелось жертвовать послеобеденным субботним распорядком ради развлечения зеленых юнцов. Джин-Луиза взглянула на юношу с несколько мрачным выражением. Наверняка в голове одна Европа. Парень выглядел подозрительно – как человек, только что вернувшийся из турпоездки и по дороге домой прикупивший костюм от братьев Брукс. Явно не дурак, но, скорее всего, только что вылупился из сонной скорлупы отроческих лет, достигнув возраста горячечного оживления, в котором юноши исследуют все человеческие эмоции без разбору и аккуратно наклеивают на них ярлыки. Он будет дерзок, убийственно прям в суждениях, надоедлив, а ей придется грубить.

Талберт почувствовал ее скрытое раздражение.

– Я не помешаю вашим послеобеденным планам?

– Разумеется, нет. Вы ведь пьете кофе? Вот и хорошо.

Джин-Луиза поехала домой. Отец и сестра проводили выходные в Мобиле, и в доме она была одна. Пообедав за кухонным столом, Джин-Луиза переоделась в слаксы, окончательно испортила себе настроение мрачными мыслями и только было плюхнулась в шезлонг на веранде, как зазвонил дверной звонок.

Талберт не терял времени. Он поздоровался с редкой для молодых людей Мейкомба уверенностью. Его манеры были столь же просты и грациозны, как и его размашистая походка. Тревога Джин-Луизы немного улеглась, но тут же вспыхнула с новой силой: парень, возможно, был неизлечимо влюблен в себя.

– Я думал, что умру сегодня утром в церкви, – произнес он, присаживаясь.

Джин-Луиза с тоской вспомнила поле для гольфа и живо представила звонкий щелчок удачного удара. Предприняв незаметное, как ей казалось, усилие, она попыталась подавить в себе предвзятость. «Надо дать парню шанс», – подумала она.

– Я хотел свернуться калачиком и отдать Богу душу, – не услышав ответа на свое вступление, добавил Талберт.

– Похоже, вы успешно пришли в себя, – вежливо сказала Джин-Луиза. – В каком предмете вы специализируетесь?

– В экономике.

Этой новости было достаточно, чтобы в зачатке погасить все импульсы великодушия в отношении принятия на себя равной ответственности за поддержание беседы.

– В таком случае, боюсь, наша встреча ограничится сугубо евангелическими вопросами, – пробормотала она.

– Что-что?

– Я сказала: боюсь, наша встреча ограничится сугубо евангелическими вопросами.

Если он и пропустил удар, то не подал виду. Зато ее собственное дурное настроение прорвалось наружу.

– Вы же знаете, каков Мейкомб. По воскресеньям здесь совершенно нечего делать, кроме как читать «Жизнь и смерть в святости»^[37].

– Да,– с улыбкой сказал Талберт,– я провел дома всего неделю, а уже чувствую охоту к перемене мест, как Августус Гер^[38].

– Что?

– Я сказал…

– Извините, Талберт, я расслышала с первого раза. – Джин-Луиза бросила на собеседника острый взгляд. Он еще толком не стал мужчиной – лицо и руки гладкие, не тронутые плесенью зрелости. – Просто меня удивило, на каких разреженных поднебесных высотах вы нашли Августуса Гера?

– Ваша манера говорить иногда просто подрезает меня под корень, – пожаловался Талберт. – Сегодня утром…

– Я вас окончательно зарежу, если вы не скажете, что, черт возьми, вы знаете об Августусе Гере, – хмуро перебила его Джин-Луиза.

– Ну, раз так… – Юноша примирительно приподнял кисти рук, выставив ладони, и опустил их на колени. – В детстве он крутился в обществе отпрысков семейства Морис, и на него надевали всякие корсеты и скобы, убирали из-под носа еду, чтобы он не приучался к обжорству, и присылали дядю Джулиуса, чтобы тот вытаскивал мальчишку из-под кровати. Дядя Джулиус был женат на одной из сестер Морис, если вы не знали, и его жена была лучшей подругой приемной матери Августуса, поэтому ребенок рос в евангелической семье. Бедняге исполнилось тридцать пять лет, прежде чем он…

Джин-Луиза второй раз за одно воскресенье потеряла дар речи.

– …прежде чем он – э-э, ну вы понимаете, – и всякий раз, когда это происходило, он ставил в своем дневнике большой черный крест.

Вдруг заспешив, Джин-Луиза сказала, что сейчас принесет кофе, и убежала на кухню. Оказавшись на безопасном расстоянии, она согнулась пополам над раковиной от беззвучного смеха. Джин-Луиза в растерянности попыталась сообразить, что послужило Талберту источником сведений. Разумеется, воспоминания самого Гера. Однако она смутно припоминала, что последнее обстоятельство, кажется, упоминалось в одном из малоизвестных эссе Сомерсета Моэма под названием «Колодец»^[39].

Тем не менее, кофе она подала без комментариев. Джин-Луиза пока еще была далека от того, чтобы верить Талберту. Вероятно, парень просто исполнил номер, заготовленный для дам старшего возраста. Она была совершенно уверена, что юноша считает ее старухой на продвинутом этапе дряхления. Она встречала массу таких, как он, молодых людей, сидевших на краешках диванов в квартирах Верхнего Ист-Сайда. Джин-Луиза решила сделать ему подсечку, затоптать и побыстрее выгнать. До заката еще можно успеть пройти восемнадцать лунок.