– Не знаю. Но вы помните миссис Э. К.Б. Франклин?

Джин-Луиза ее помнила и попыталась продраться сквозь дебри сравнения двух женщин, живших в разные эпохи. История умалчивала, в какие наряды рядилась мисс Мартино, зато вид миссис Франклин нетрудно было воскресить в памяти – связанный крючком берет, связанное крючком платье, сквозь которое проглядывали связанные крючком розовые панталоны и связанные крючком чулки. Каждое воскресенье миссис Франклин пешком проделывала путь в три мили со своей фермы, называвшейся Мыс Жасминовая Роща. Миссис Франклин писала стихи. Гарриет Мартино тоже их писала.

– Вы помните «малых поэтесс»? – спросил Талберт.

– Да.

– Миссис Франклин олицетворяет их всех, слепленных воедино.

– Да, Талберт.

В детстве Джин-Луиза подрабатывала в редакции «Мейкомб каунти трибьюн», где наблюдала несколько стычек между миссис Франклин и мистером Андервудом. Мистер Андервуд представлял собой издателя старой закалки, не терпевшего глупостей. Он весь день не отходил от громадного черного линотипа, время от времени подкрепляясь из бутыли емкостью в один галлон безобидной вишневкой. Однажды в субботу миссис Франклин вбежала в редакцию, источая негодование по поводу отказа мистера Андервуда напечатать в «Трибьюн» стихотворный некролог на смерть коровы, начинавшийся словами «О, корова, судьба к тебе сурова…» и содержавший серьезные расхождения с христианской догмой. Мистер Андервуд заявил: «Коров не принимают в Царство небесное», на что миссис Франклин ответила: «Эту приняли» и растолковала, как следует понимать смысл поэтической вольности.

Мистер Андервуд, в свое время издававший стихотворные посвящения самого сомнительного свойства, отказался напечатать сочинение миссис Франклин, потому как оно содержало богохульство и вдобавок нарушало стихотворный размер. В знак недовольства миссис Франклин открыла рамку и рассыпала набор объявления для магазина Биггса по всему печатному цеху. В знак своего собственного недовольства мистер Андервуд сделал гигантский глоток вишневки прямо на глазах у миссис Франклин и выкрикивал проклятия ей вслед, пока она шла по площади перед зданием суда. После этого происшествия миссис Франклин опубликовала свои стихи вместо «Мейкомб каунти трибьюн» в Таскалусе. Пусть округ ощутит потерю.

– Вы же видите…

Джин-Луиза спустилась на землю.

– Вы же видите, что их объединяет тот же дух, в которым выросли все мы. Вот почему я взахлеб об этом читаю. Тем более что я застрял в Северо-Западном. Люди в тех местах, похоже, растеряли свою человеческую природу – не то что мы.

– На мой взгляд, – сделала она последнюю слабую попытку защитить свои позиции, – если вы скучаете по дому, то вам больше подошел бы Фолкнер или какой-нибудь другой автор.

– Фолкнер напрочь оторван от реальности.

Талберт заметил в выражении ее лица что-то, что заставило его улыбнуться. Слабая улыбка превратилась в широкую, и он потер левую сторону носа указательным пальцем правой руки.

«Боже, – подумала Джин-Луиза, – он даже жесты у них перенял».

– Хотите еще кофе, Талберт? – спросила она.

– Да, прошу вас.

По дороге на кухню она остановилась в дверях, обернулась и произнесла:

– Талберт, вы, случаем, не играете в гольф?

– Играю. А что?

Джин-Луиза вымыла и протерла чашки, поставила кофейник на огонь и, пока он закипал, размышляла, как глупо было с ее стороны сомневаться, что все на этом лучшем из лучших свете делается только к лучшему.

Эссе и прочие сочинения

Любовь – другими словами

(«Вог», 1961 г.)

Много лет тому назад один стареющий член ганноверской династии, узнав, что на него свалилась обязанность произвести на свет наследника английского трона, поделился своими опасениями с другом Томасом Криви: «Мы пробыли вместе с мадам Сен-Лорен двадцать семь лет. Мы одного возраста, окунались в разную атмосферу, сообща пережили все невзгоды, и вы можете себе представить, какую острую боль доставит нам разлучение. Поверьте, если меня заставят вступить в брак, я не знаю, чем это для нее обернется».

Приведенный в изумление затруднительным положением герцога Кентского, мистер Криви сделал запись в своем дневнике, сохранив нестареющие слова для потомков. Тот, кто их произнес, не был наделен особым умом, не вел примечательную жизнь, но мы помним этот крик души, хотя склонны забывать о великой заслуге произнесшего их перед человечеством – герцог Кентский стал отцом королевы Виктории.

Что говорят нам эти слова? Два человека добровольно делили жизнь друг с другом на протяжении почти трех десятков лет, что само по себе – удивительное достижение. Пережили лихорадку и разлад близких отношений. Вместе встречали тяжести и разочарования жизни. Любовник мучился предстоящей разлукой с любимой. Одним прекрасным пассажем герцог Кентский выразил всю суть любви мужчины к женщине.

Говоря о себе, он многое говорит о любви как таковой. Любовь не имеет разновидностей – она одна. Зато различных проявлений любви великое множество.

Непривычный шорох заставляет мать вскочить с кровати – она не успокоится, пока не разгладит свою тревогу и не подоткнет ее со всех концов, как простыню на матрасе. Мужчина, играющий в гольф, вдруг поднимает голову и задумчиво смотрит на след, оставленный в небе, точно гусеницей на листе, реактивным самолетом. Домохозяйка, прежде чем поехать в город, заскакивает к соседке спросить, не нужно ли ей что-нибудь привезти из магазина. Таковы проявления нашей внутренней силы, которую поневоле приходится называть божественной, ибо ее придумал не человек.

Что такое любовь? На нее многое похоже. Любовь реально присутствует в жалости, сочувствии, романтической увлеченности, нежности. Но есть один элемент, отсутствие которого делает слова герцога Кентского объяснением в любви и побуждает нас без задней мысли совершать небольшие акты любви каждый день нашей жизни. Стоит этому элементу проявить себя, и герцог Кентский без угрызений совести бросит свою возлюбленную, мать ребенка не разбудит даже грохот, издаваемый самолетом, преодолевающим звуковой барьер, игрок в гольф не оторвет взгляд от мячика, а домохозяйка отправится в магазин, не вспомнив о соседке. Любовь определяется и выделяется из числа родственных эмоций тем, что она несовместима с эго.

Далеко не все из нас отзывчивы, для некоторых романтика – пустое слово, во многих способность к проявлению нежности давным-давно атрофировалась, но все мы так или иначе – на мгновение, или всю свою жизнь – отступали от собственного «я». Мы кого-то или что-то любили. Поэтому любовь можно считать парадоксом: чтобы ее иметь, ее необходимо отдавать. Любовь передается другим, она прямое действие разума и тела.

Без любви жизнь бессмысленна и опасна. Люди собираются лететь на Венеру, но так и не научились ладить с женами, преуспели с продлением срока своей жизни, но способны прихлопнуть одним нажатием кнопки шесть миллионов своих собратьев. Человек сегодня приобрел силу, позволяющую уничтожить самого себя и планету, и можно не сомневаться, что он так и сделает, – если перестанет любить.

Наиболее часто любви мешают жадность, зависть, гордыня и четыре других порока, которые раньше называли грехами. Но есть еще один, не менее опасный, – скука. Разум, не находящий хотя бы малой радости в жизни, умирает. Разум, не способный найти в мире хоть что-то, что могло бы его заинтересовать, уже мертв. Тело, в котором он помещается, тоже практически мертво, ибо зачем нужны пять органов чувств, если разум перестал находить в них удовольствие?

Наконец-то поняв, что ему надо любить, иначе он погибнет, человек пошел привычным путем – смастерил из этого новую науку. Конечная цель психоанализа, если разобрать на винтики его особое направление, семантику, состоит в том, чтобы освободить человека от неврозов и тем самым вернуть ему способность любить, причем успех определяется степенью свободы от побуждений, атакующих его изнутри. Любовь пребывает под спудом, пока наше эго прижимает ее, словно пробку, ко дну ручья, но стоит убрать эго, как любовь всплывает на поверхность потока человеческого бытия.