Я приказала ему лечь, чтобы, падая он не рухнул громко на пол, а потом отозвала свою некро-энергию обратно. Нет, ну а что? Если могу. Между прочим, с его подачи убили Константина, за то, что отказался участвовать в его заговоре, но главное, он собирался решить проблему младшего брата повторно, не пачкая своих рук. Вообще-то, все происходящее воспринималось мною как сон. В обычной жизни я вряд ли бы так смогла. Так что я, не начав, тут же и закончила рефлексировать, хотя, конечно, мерзкий осадок остался (для человека, воспитанного в толерантном обществе убийство — это слишком!), и снова влила толику целительской энергии в младшего принца.

— Я правда все это слышал, или мне приснилось? — Константин открыл глаза и приподнялся, а потом он увидел брата и, видимо, вспомнив его слова и всю предшествующую мизансцену, прижал руку к сердцу.

Я порадовалась сообразительности Константина и его скорости принятия решений. Он не стал выяснять, жив ли брат, и с чего он тут разлеживается, но все же подошел и, со словами «и кто это тут у нас», быстро обыскал и вынул из внутреннего кармана камзола Николая какие-то бумаги, глянув на них, пробормотал:

— Значит, здесь липа, — и хлопнул по вложенным ему за пазуху бумагам. — Не перепутать бы, — и сунул взятые у брата бумаги за пояс брюк под камзолом.

Младший, нет, теперь уже единственный цесаревич направился к окну, открыл створки, выглянул наружу, аккуратно перелез через подоконник и окончательно покинул комнату.

Поскольку снаружи не слышно было ни шума падения, ни стонов после него, ни шума погони или какой-либо иной суеты, я поняла, что здесь мне больше делать нечего, но все же переместилась и выглянула на улицу с высоты второго этажа: под окном трактира никого уже не было.

И меня выдернуло в тот же коридор со светящимися линиями на невидимых стенах, и повлекло обратно.

Глава 14. Люблю мужа

В этот раз я очнулась всего лишь на второй день после родов.

Первой мыслью, когда я выяснила эту деталь, было: «Ура! Молоко еще не должно было уйти. Я смогу кормить Павлушу сама!»

Увы, радовалась я рано. Через сутки лактостаза* целитель решил не доводить дело до мастита и купировал магией и лактостаз, и приход молока. Так что пришла в себя опять с уже пустой грудью.

(*Лактостаз — застой, задержка молока в выводных протоках молочной железы кормящей женщины. Может быть в силу разных причин, в том числе, в связи с резким отказом от грудного вскармливания)

Что интересно, я проснулась в объятиях спящего рядом Арсения. Правда он был одет в домашнюю одежду, а не нагишом, как мы с ним обычно спали. В кресле рядом с кроватью с моей стороны сидела Гаша. Позвала ее тихонько и у нее же выяснила все.

Гаша шустро поднялась из кресла, едва я удовлетворила первое любопытство, отошла к колыбели, стоящей между кроватью и диваном у окна, достала из нее моего новорожденного сына и положила его рядом со мной так, чтобы я могла придерживать.

Я разглядывала личико своего двухдневного детеныша. Он уже не был пугающе красным, как я неоднократно видела на примере младенцев моих подруг по видео из роддома, но и на человека еще не был похож: маленькая хорошенькая обезьянка. Смешно шевелил губами, наверное, хотел есть. Появилась мысль все же дать ему грудь.

Я читала, что даже у нерожавших женщин при тесном контакте с младенцами иногда начиналась лактация, но представила, как будет малыш разочарован, когда ему дадут пустую грудь. В этот момент он открыл глазки, и я задохнулась от избытка чувств и удивления. Он огладил взглядом мое лицо. Это было настолько ощутимо, как если бы луч солнца прошелся по коже, найдя лазейку в плотной летней листве. Чувства были обоюдными. Я чувствовала его, он чувствовал меня. «Ну вот, — подумала я, — еще один чародей. Да, наверное, тоже менталист, как и его отец».

Малыш закрыл глазки, я его аккуратно поцеловала в щечку, он еще активнее задвигал губками.

— Гаша!

Девчонка куда-то исчезла. Я не успела заволноваться и начать суетиться, как она появилась с подносом, на котором стояли тарелочки с чем-то, две чашки и кувшин, исходящий паром.

— Гаша, — повторила я. — Павлуша, наверное, есть просит.

— А, сейчас, — она аккуратно разбудила кормилицу.

Та проснулась, будто и не спала. «Вот это выучка! Как солдат».

Подошла, поклонилась, вынула из моих объятий сына.

— Вашсветсть, поду я в детскую. Ваши детки, кода вам худо, дале́ко быть не хотять, но вы-то, барыня, ужо здоровы. Отнесу я их в детскую. Гашенька, подсоби.

— А где Андрюша?

— Рядом со мной, — услышала я голос Арсения.

Хотя мы и старались говорить тихо, все же разбудили его.

Я повернулась к мужу и заглянула ему за плечо.

С его стороны стояла кроватка моего старшего сына.

Кормилица с новорожденным пошла на выход из комнаты, Гаша так бережно подхватила Андрюшу, что тот и не проснулся. Тут же в комнату вошел Матвей, вынес кроватку старшего сына и снова вернулся, по пути поклонился мне, прижав руку к сердцу, улыбнулся, забрал колыбель младшего и вышел.

Мы с Арсением остались одни.

Князь помял лицо ладонями, протер глаза.

— Сейчас поухаживаю за тобой.

Он направился к столику с моей стороны кровати, куда Гаша сгрузила поднос, разлил взвар по чашкам, из розетки добавил в каждую по ложке меда.

— Хлебушка хочешь?

— Ты не выспался…

Произнесли в один голос.

Арсений засмеялся, я же только улыбнулась. Смеяться сил не было, но самочувствие, хоть и не бодрое, было очень приятное, как у выздоравливающего после тяжелой болезни, что, в некотором смысле, так и было.

Я протянула к нему свою чашку. Он понял меня. Мы легонько звякнули боками чашек.

— За нашего сына, Сенечка, за нас.

— За нас.

Мы выпили взвар. Арсений налил еще, снова добавив меда.

— Пей, пока не остыл. Ты же знаешь, что Андрюша тоже мой. Ты же не думаешь…

— Я знаю, что ты его любишь, как своего ребенка, — перебила я, — но все же это Митино дитя, наше с Митей.

Князь помрачнел. А я продолжила:

— Они с детства должны осознавать границы своих владений, чтобы не зарились на не свое наследство и уважали друг друга. Андрюша здесь князь, а Павлуша будущий князь там, в твоих владениях. Любить их можно и нужно одинаково, но Андрюша Потемкин, а не Багратион.

— Ты Митю любишь до сих пор?

— Ты ревнуешь?

— Ревную не то слово. Мне иногда кажется, что ты принимаешь меня как неизбежность, а любишь Митю.

— Это не так. Вернее, да, я до сих пор люблю Митю, но и тебя я люблю. Не знаю, как тебе объяснить, вы для меня как будто слились вместе, в одно. А еще мне кажется часто, что Митя смотрит на меня. Так что не мучай себя. Я очень тебя люблю. Не больше, чем Митю, но и не меньше.

Чело Арсения разгладилось, он задумался. Я позвала его:

— Раздевайся, иди ко мне. У меня нет сил на активные действия, но я очень хочу тебя. Иди сюда, ближе, я открою тебе один Митин секрет.

Объяснила, что нужно для Митиного «десерта» и хотела сказать «велкам», потом передумала, вспомнила «Амаркорд»* и сказала:

— Градиска, любимый.

(

* «Амаркорд» — фильм Федерико Феллини.

)

Арсений уже подхватил, и свел тяжелые полушария моей груди, и вогнал член между ними, и в почти сумеречном состоянии сознания все же поинтересовался:

— Что это?

— Я готова, любимый, угощайся!

— Любимая, — простонал муж, качаясь вперед-назад, замедляясь, позволяя мне губами обхватить головку, облизать, присосаться и отпустить.

Когда он начал, постанывая, ускоряясь, двигаться с большей амплитудой, я обхватила его за талию, притянула к себе, поймала ртом и позволила толкнуться глубже. Тут же почувствовала пульсацию члена, пряный вкус семени и услышала гортанный крик. И совершенно неожиданно ощутила горячую медленную невыносимо сладкую волну собственного оргазма, которая разлилась, заполнив меня до пальчиков на ногах и до макушки тягучим наслаждением, которое я выдохнула протяжным стоном.