В тиски подагры неотвязной Склонился лысиною я.
Зальются слабнущие светы Под мараморохом [15] зимы Переливной струею Леты, Незаливной струею тьмы…
Рассудку, рухнувшему, больно,— Рассудку, тухнущему в ночь…
И возникают сны невольно, Которых мне не превозмочь…
………………….
Да, — и опора в детской вере, И Провидения рука — На этой вычищенной двери Литая, медная доска:
Михал Сергеич Соловьев
(С таких-то до таких часов).
………………….
Здесь возникал салон московский, Где — из далекой мне земли,— Ключевский, Брюсов, Мережковский Впервые предо мной прошли.
Бывало —
— снеговая стая —
Сплошное белое пятно —
Бросает крик, слетая, тая — В запорошенное окно;
Поет под небо белый гейзер: Так заливается свирель; Так на эстраде Гольденвейзер [16]
Берет уверенную трель.
Бывало: в вой седоволосый Пройдет из Вечности самой Снегами строящий вопросы Черноволосою космой,— Захохотавший в вой софистик, Восставший шубой в вечный зов,— Пройдет «Володя», вечный мистик, Или — Владимир Соловьев…
Я не люблю характеристик, Но все-таки…— — Сквозной фантом,
Как бы согнувшийся с ходулей, Войдет, и — вспыхнувшим зрачком В сердца ударится, как пулей; Трясем рукопожатьем мы
Его беспомощные кисти,
Как ветром неживой зимы Когда-то свеянные листья; Над чернокосмой бородой, Клокоча виснущие космы
И желчно дующей губой
Раздувши к чаю макрокосмы, С подпотолочной вышины
Сквозь мараморохи и сны Он рухнет в эмпирию кресла,— Над чайной чашкою склонен, Сердит, убит и возмущен Тем, что природа не воскресла, Что сеют те же господа
Атомистические бредни,
Что декаденты — да, да, да!— Свершают черные обедни
(Они — пустое решето:
Козлят не с Музой с сатирессой, И увенчает их за то
Патриотическая пресса), Что над Россией — тайный враг (Чума, монголы, эфиопы), Что земли портящий овраг Грызет юго-восток Европы; Стащивши пару крендельков С вопросом: «Ну и что ж в итоге?»
Свои переплетает ноги
Грохочет парой каблуков.
Судьба трагическая дышит Атмосферическим дымком, И в «Новом времени» о том Демчинский знает, но не пишет: — «В сознанье нашем кавардак: Атмосферических явлений Свечении зорь нельзя никак Понять с научной точки зрении».
Он — угрожает нам бедой, Подбросит огненные очи; И — запророчит к полуночи, Тряхнув священной бородой!..
Так в ночи вспыхивает магний; Бьет электрический магнит; И над поклонниками Агни, Взлетев, из джунглей заогнит; Так погромыхивает в туче Толпа прохожих громарей; Так плещут в зыбине летучей, Сребрея, сети рыбарей.
За ним вдогонку — следом, следом, Михал Сергеич делит путь, Безмолвный, ровный, кроя плэдом Давно простуженную грудь, Потея в вязаной рубашке, Со столика приняв поднос, На столике расставив шашки, Над столиком поставив нос; И скажет в пепел папирос В ответ на новости такие: — «Под дымкой — всё; и всюду — тень…
Но не скудеет Мирликия… [17]
Однако ж… будет: Духов день!»
Свой мякиш разжевавши хлеба, Сережа Соловьев под небо Воскликнет — твердый, как кремень: — «Не оскудела Мирликия!..
А ну-ка все, кому не лень, В ответ на дерзости такие,— В Москве устроим Духов день!»
Но Соловьев, не отвечая, Снедаем мировой борьбой, Проглотит молча чашку чая, Рукой бросаясь, как на бой, На доску: он уткнется в шашки; И поражают худобой
Его обтянутые ляжки;
Бывало, он пройдет к шинели: В меха шинели кроет взор; И — удаляется в метели: Седою головой в бобер;
А вихри свистами софистик Всклокочут бледный кругозор!
Привзвизгнут: «Вот великий мистик!»
И — пересвищут за забор!
А мы молчим, одним объяты; В веках — одно: навек одно…
А перезвоны, перекаты
Снежат, как призраки, в окно; А лампа бросит в занавески Свои литые янтари;
Молчат египетские фрески На выцветающих драпри.
Михал Сергеич повернется Ко мне из кресла цвета «бискр»; Стекло пенснэйное проснется, Переплеснется блеском искр…
Он — канул в Вечность: без возврата; Прошел в восторг нездешних мест: В монастыре, в волнах заката,— Рукопростертый, белый крест Стоит, как память дорогая; Бывало, он, — оснежен весь, Светлеет, огоньком мигая; Бывало, все взревает здесь: Играет скатерть парчовая, Снегами воздухи взвивая; И в ней — прослеженная стезь; Хрустя перемокревшим снегом, Бегу сюда отдаться негам, Озябший, заметенный весь.
Так всякий: поживет, и — помер, И — принят под такой-то номер.
3
Под стук сердец — «в концерт, в концерт»— Мудрец, юнец. Но что их манит, То — запечатанный конверт: Словами тайными обманет; Немой, загаданный глагол, Неизрекаемый, — он водит: То мараморохами зол,
То добрым делом соглаголет; Изранит стуками минут,
Багрянит, звуками измуча,— Такой мяукающий зуд,
Такая дующая туча!..
Звук множит бестолочь голов И гложет огненное сердце; И в звуках нет толковых слов; Здесь не найдешь единоверца; Из мысли: вылетят орлы; Из сердца: выйдет образ львиный; Из воли: толстые волы…
Из звука: мир многоединый.
Тот, звуковой, — во все излит; Та, звуковая, — золотая; И этот — камень лазулит; И этот — пламенная стая.
У той —
— Над златокарей згой
Град Гелиополь: дева Отис, Милуясь лепетной серьгой, Целует цветик, миозотис; Рогами гранными, как черт, Туда — в века, в лазури-ляпис — Граниторозовый простерт В нее влюбленный, странный Апис.
У этой —
— Вытечет титан,
Златотоловый, змееногий; Отзолотит в сырой туман: И — выгорит, немой и строгий; Седое облако висит
И, молний полное, блистает, Очами молний говорит,
Багровой зубриной слетает, Громове тарарахнув в дуб Под хохотом Загрея-Зевса…
Вот этот вот: он — туп, как… пуп: Прочел — приват-доцента Гревса…
И дирижирует: Главач. [18]
И дирижирует: Сафонов… [19]
И фанфаронит: часто — врач; И солдафонит: каста «фонов»; Интерферируя наш взгляд И озонируя дыханье,
Мне музыкальный звукоряд Отображает мирозданье — От безобразий городских До тайн безобразий Эреба, До света образов людских Многообразиями неба;
Восстонет в ночь эфирный над, В зонах гонит бури знаков: Золотокосых Ореад,
Златоколесых зодиаков…
……………………………….
Стой — ты, как конь, заржавший стих — Как конь, задравший хвост строками — Будь прост, четырехстопен, тих: Не топай в уши мне веками; Ведь я не проживу ста лет…
Я — вот… Я — здесь: студент московский, Я — на подъезде…
Люстры свет.
И — Алексей Сергеич П-овский…
И — сердца бег, и — сердца стук.
Сердца — бегут; на звуки… Верьте,— В субботу вечером наш круг На Симфоническом концерте…
Проходят, тащатся, текут; Вокруг — шпалеры кавалеров: Купцов, ученых, мильонеров (Седых, муругих, пегих, серых!); Марковников профессор — тут; Бурбон… И — рой матрон «мегерых», И — шу-шу-шу, и — ша-ша-ша, И — хвост оторван: антраша…
Багровая профессорша;
За ней в очках профессор тощий Несет изглоданные мощи
И — злое, женино, боа;
Вот туалет Минангуа: [20]
Одни сплошные валансьены; И — тонкий торс; и юбка «клошь»,— Не шумно зыблемая рожь, Не шумно зыблемые пены; Блистая ручкой костяной, Взлетает веер кружевной…
О, эти розовые феи!..
О, эти голубые!.. Ишь — Красножилетые лакеи
Играют веером афиш.
Графиня толстая. Толстая, Уж загляделась в свой лорнет…
Выходит музыкантов стая; В ней кто-то, лысиной блистая, Чихает, фраком отлетая, И продувает свой кларнет…
Возня, переговоры… Скрежет: И трудный гуд, и нудный зуд — Так ноет зуб, так нудит блуд…
Кто это там пилит и режет?
Натянуто пустое дно,—
Долдонит бебень барабана, Как пузо выпуклого жбана: И тупо, тупо бьет оно…
О, невозможные моменты: Струнят и строят инструменты…
Вдруг!..
Весь — мурашки и мороз!
Между ресницами — стрекозы!
В озонных жилах — пламя роз!
В носу — весенние мимозы!
Она пройдет — озарена:
Огней зарнёй, неопалимей…
Надежда Львовна Зарина
