Бывало: пламенная вьюга; И в ней — прослеженная стезь; Томя предчувствиями юга, Бывало, всё взревает здесь; В глазах полутеней и светов, Мне лепестящих, нежных цветов Яснеет снежистая смесь; Следя перемокревшим снегом, Озябший, заметенный весь, Бывало, я звонился здесь Отдаться пиршественным негам.

Михал Сергеич Соловьев, Дверь отворивши мне без слов, Худой и бледный, кроя плэдом Давно простуженную грудь, Лучистым золотистым следом Свечи указывал мне путь, Качаясь мерною походкой, Золотохохлой головой,

Золотохохлою бородкой,— Прищурый, слабый, но живой.

Сутуловатый, малорослый И бледноносый — подойдет, И я почувствую, что — взрослый, Что мне идет двадцатый год; И вот, конфузясь и дичая, За круглым ласковым столом Хлебну крепчающего чая

С ароматическим душком; Михал Сергеич повернется Ко мне из кресла цвета «бискр»; Стекло пенснэйное проснется, Переплеснется блеском искр; Развеяв веером вопросы, Он чубуком из янтаря,— Дымит струями папиросы, Голубоглазит на меня;

И ароматом странной веры Окурит каждый мой вопрос; И, мне навеяв атмосферы, В дымки просовывает нос, Переложив на ногу ногу, Перетрясая пепел свой…

Он — длань, протянутая к Богу Сквозь нежный ветер пурговой!

Бывало, сбрасывает повязь С груди — переливной, родной: Глаза — готическая прорезь; Рассудок — розблеск искряной!

Он видит в жизни пустоглазой Рои лелеемых эмблем,

Интересуясь новой фазой Космологических проблем, Переплетая теоремы

С ангелологией Фомы;

И — да: его за эти темы Ужасно уважаем мы;

Он книголюб: любитель фабул, Знаток, быть может, инкунабул, Слагатель не случайных слов, Случайно не вещавших миру, Которым следовать готов Один Владимир Соловьев…

Я полюбил укромный кров — Гостеприимную квартиру…

Зимой, в пурговые раскаты Звучало здесь: «Навек одно!»

Весною — красные закаты Пылали в красное окно.

На кружевные занавески

Лия литые янтари;

Любил египетские фрески На выцветающих драпри,

Седую мебель, тюли, даже Любил обои цвета «бискр»,— Рассказы смазанных пейзажей, Рассказы красочные искр.

Казалось: милая квартира Таила летописи мира.

О. М., жена его, — мой друг, Художница — — (в глухую осень

Я с ней… Позвольте — да: лет восемь По вечерам делил досуг) — Молилась на Четьи-Минеи, Переводила де Виньи;

Ее пленяли Пиренеи,

Кармен, Барбье д’Оревильи, Цветы и тюлевые шали — Всё переписывалась с «Алей», Которой сын писал стихи, Которого по воле рока

Послал мне жизни бурелом; Так имя Александра Блока Произносилось за столом «Сережей», сыном их: он — мистик, Голубоглазый гимназистик: О Логосе мы спорим с ним, Не соглашаясь с Трубецким, Но соглашаясь с новым словом, Провозглашенным Соловьевым О «Деве Радужных Ворот», [12]

О деве, что на нас сойдет, Овеяв бирюзовым зовом,

Всегда таимая средь нас: Взирала из любимых глаз.

«Сережа Соловьев» — ребенок, Живой смышленый ангеленок, Над детской комнаткой своей Восставший рано из пеленок,— Роднею соловьевской всей Он встречен был, как Моисей: Две бабушки, четыре дяди, И, кажется, шестнадцать теть Его выращивали пяди,

Но сохранил его Господь; Трех лет, ну право же-с, ей-богу-с,— Трех лет (скажу без липших слов), Трех лет ему открылся Логос, Шести — Григорий Богослов, Семи — словарь французских слов; Перелагать свои святыни Уже с четырнадцати лет

Умея в звучные латыни,

Он — вот, провидец и поэт, Ключарь небес, матерый мистик, Голубоглазый гимназистик,— Взирает в очи Сони Н-ой, Огромный заклокочив клочень; Мне блещут очи — очень, очень — Надежды Львовны Зариной.

Так соглашаясь с Соловьевым, Провидим Тайную весной: Он — Сонечку, живую зовом; Я — Заревую: в Зариной…

Она!.. Мы в ней души не чаем…

Но кто она?.. Сидим за чаем: Под хохот громкий пурговой Вопрос решаем роковой.

Часы летят… Не замечаем…

— «Скажи, тобой увлечена Надежда Львовна Зарина?..»

— «Не знаю я…»

— «Быть может?»

— «А?!»

Михал Сергеич повернется Ко мне из кресла цвета «бискр»; Стекло пенснэйное проснется, Переплеснется блеском искр; Его он сбрасывает кротко Золотохохлой головой

С золотохохлою бородкой, Прищурый, слабый, но живой; И клонит кончик носа снова В судьбу вопроса рокового: — «Надежда Львовна Зарина!

Как?!. Воплощение Софии?..»

«В ней мне пророчески ясна Судьба священная России: Она есть Львовна дочка Льва; Лев — символический, Иудин…»

— «Зарин, Лев Львович, — пошлый франт?

Безусый, лысый коммерсант?»

«Вопрос гностически не труден: Серапис, или Апис, — бык, Таящий неба громкий зык, Есть только символ чрезвычайный Какой-то сокровенной тайны…»

— «Ну, хорошо, а что есть Лев?»

— «Иудин Лев — веков напев»

………………….

Высокий, бледный и сутулый, Ты где, Сережа, милый брат; Глаза — пророческие гулы, Глаза, вперенные в закат: Выходишь в Вечность… на Арбат; [13]

Бывало: бродишь ты без речи; И мне ясней слышна, видна: Арбата юная весна,

Твоя сутулая спина,

Твои приподнятые плечи, Бульваров первая трава, И вдруг: как на зеркальной зыбке Пройдут пузыриками рыбки,— Меж вами умные слова

И вовсе детские улыбки.

И разговор о сем, о том, О бесконечности, о Браме, О Вечности, огромной даме, Перерастают толстый том; И на Арбате мчатся в Вечность: Пролеток черных быстротечность, Рабочий, гимназист, кадет…

Проходят, ветер взвив одежды, Глупцы, ученые, невежды; Зарозовеет тихий свет

С зеленой вывески «Надежды» [14]

Над далью дней и далью лет…

Смутяся уличною давкой, Смутясь колониальной лавкой, Я упраздняю это всё:

«Мир — представление мое!»

Ты — пламенный, в крылатке серой Средь зданий, каменных пустынь: Глаза, открытые без меры,— В междупланетную ледынь, Свои расширенные сини

Бросают, как немой вопрос, Под шапкой пепельных волос.

Бывало: за Девичьим Полем Проходит клиник белый рой, Мы тайну сладостную волим, Вздыхаем радостной игрой: В волнах лyчиcтoгo эфира Читаем летописи мира.

Из перегаров красных трав В золотокарей пыли летней, Порывом пыли плащ взорвав, Шуршат мистические сплетни…

Проходит за городом: лес Качнется в небе бирюзовом; Проснется зов «Воанергес!»

Пахнёт: Иоанном Богословом…

И — возникает в небе ширь Новодевичий монастырь.

Огромный розовый собор

Подъемлет купол златозор; А небо — камень амиант — Бросает первый бриллиант; Забирюзевший легкий пруд, Переливаясь в изумруд,

Дробим зеркальною волной, И — столб летает искряной…

Там небо бледное, упав, Перетянулось в пояс трав; Там бездна — вверх, и бездна — вниз: Из бледных воздухов и риз; Там в берега плеснет волной — Молниеносною блесной…

Из мира, суетной тюрьмы,— В ограду молча входим мы…

Крестов протянутая тень В густую душную сирень, Где ходит в зелени сырой Монашек рясофорный рой, Где облак розовый сквозит, Где нежный воздух бирюзит; Здесь, сердце вещее, — измлей В печаль белеющих лилей; В лилово-розовый левкой Усопших, Боже, упокой…

Присел захожий старичок, Склонись на палку… В ветерок — Слетают скорбные листы; Подъемлют сохлые кресты Плач переблеклых огоньков И клянч фарфоровых венков.

Ты, сердце, — неумолчный стриж — Кого зовешь, о чем визжишь?

Кроваво-красная луна

Уже печальна и бледна…

Из церкви в зелени сырой Проходит в кельи черный рой; Рукопростертые кресты

Столпились в ночь… Приди же. Ты,— Из прежних дней, из прежних лет!..

В часовне — цветоблеклый свет: В часовне житель гробовой К стеклу прижался головой; И в стекла красные глядит, И в стекла красные стучит.

Чуть фософреющий из трав, Сквозною головою встав,— Подъемлет инок неживой

Над аналоем куколь свой…

…………………

…………………

О, незабвенные прогулки, О, незабвенные мечты,

Москвы кривые переулки…

Промчалось всё: где, юность, ты!..

Перемелькали наши взлеты На крыльях дружбы и вражды В неотрывные миголеты,

В неотразимые судьбы,

Чтоб из сумятицы несвязной, И из невнятиц бытия