Андрей Белый
ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ
поэма
ПРЕДИСЛОВИЕ
Киркою рудокопный гном
Согласных хрусты рушит в томы…
Я — стилистический прием, Языковые идиомы!
Я — хрустом тухнущая пещь,— Пеку прием: стихи — в начинку; Давно поломанная вещь,
Давно пора меня в починку.
Висок — винтящая мигрень…
Душа — кутящая…
И — что же?..
Я в веселящий Духов день Склонен перед тобою. Боже!
Язык, запрядай тайным сном!
Как жизнь, восстань и радуй: в смерти!
Встань — в жерди: пучимым листом!
Встань — тучей, горностаем: в тверди!
Язык, запрядай вновь и вновь!
Как бык, обрадуй зыком плоти: Как лев, текущий рыком в кровь, О сердце, взмахами милоти!
Орел: тобой пересекусь…
Ты плоти — жест, ты знанью — числа…
«Ха» с «И» в «Же» — «Жизнь»: Христос Иисус — Знак начертательного смысла…
Ты в слове Слова — богослов: О, осиянная Осанна
Матфея, Марка, Иоанна — Язык!.. Запрядай: тайной слов!
О, не понять вам, гномы, гномы: В инструментаций гранный треск — Огонь, вам странно незнакомый, Святой огонь взвивает блеск.
1
Взойди, звезда воспоминанья; Года, пережитые вновь:
Поэма — первое свиданье, Поэма — первая любовь.
Я вижу — дующие зовы.
Я вижу — дующие тьмы:
Войны поток краснобагровый, В котором захлебнулись мы…
Но, нет «вчера» и нет «сегодня»: Всё прошлое озарено,
Лишь песня, ласточка господня, Горюче взвизгнула в окно…
Блести, звезда моя, из дали!
В пути года, как версты, стали: По ним, как некий пилигрим, Бреду перед собой самим…
Как зыби, зыблемые в ветры, Промчите дни былой весны,— Свои ликующие метры,
Свои целующие сны…
Год — девятьсотый: зори, зори!..
Вопросы, брошенные в зори…
Меня пленяет Гольбер Гент… [1]
И я — не гимназист: студент…
Сюртук — зеленый, с белым кантом; Перчатка белая в руке;
Я — меланхолик, я — в тоске, Но выгляжу немного франтом; Я, Майей мира полонен,
В волнах летаю котильона, Вдыхая запах «poudre Simon», Влюбляясь в розы Аткинсона. [2]
Но, тексты чтя Упанишад, Хочу восстать Анупадакой, [3]
Глаза таращу на закат
И плачу над больной собакой; Меня оденет рой Ананд [4]
Венцом таинственного дара: Великий духом Даинанд, [5]
Великий делом Дармотарра… [6]
Передо мною мир стоит
Мифологической проблемой: Мне Менделеев говорит
Периодической системой; Соединяет разум мой
Законы Бойля, Ван-дер-Вальса — Со снами веющего вальса, С богами зреющею тьмой: Я вижу огненное море
Кипящих веществом существ; Сижу в дыму лабораторий Над разложением веществ; Кристаллизуются растворы Средь колб, горелок и реторт…
Готово: порошок растерт…
Бывало, — затеваю споры…
Пред всеми развиваю я
Свои смесительные мысли; И вот — над бездной бытия Туманы темные повисли…
— «Откуда этот ералаш?» — Рассердится товарищ наш, Беспечный франт и вечный скептик: — «Скажи, а ты не эпилептик?»
Меня, бывало, перебьет
И миф о мире разовьет…
Жил бородатый, грубоватый Богов белоголовый рой:
Клокочил бороды из ваты; И — обморочил нас игрой.
В метафорические хмури
Он бросил бедные мозги, Лия лазуревые дури
На наши мысленные зги;
Аллегорическую копоть,
Раздувши в купол голубой, Он дружно принимался хлопать На нас, как пушками, судьбой; Бросался облачной тропою, От злобы лопаясь, — на нас, Пустоголовою толпою,
Ругая нас… В вечерний час,— Из тучи выставив трезубцы, Вниз, по закатным янтарям, Бывало, боги-женолюбцы
Сходили к нашим матерям…
Теперь переменились роли; И больше нет метаморфоз; И вырастает жизнь из соли; И движим паром паровоз; И Гревса Зевс — не переладит; И физик — посреди небес; И ненароком Брюсов адит; И гадость сделает Гадес; И пролетарий — горний летчик; И — просиявший золотарь; И переводчик — переплетчик; И в настоящем — та же старь!
Из зыбей зыблемой лазури, Когда отвеяна лазурь,— Сверкай в незыблемые хмури, О, месяц, одуванчик бурь!
Там — обесславленные боги Исчезли в явленную ширь: Туда серебряные роги,
Туда, о месяц, протопырь!
Взирай оттуда, мертвый взорич, Взирай, повешенный, и стынь,— О, злая, бешеная горечь, О, оскорбленная ледынь!
О, тень моя: о тихий братец, У ног ты — вот, как черный кот: Обманешь взрывами невнятиц; Восстанешь взрывами пустот.
Но верю: ныне очертили
Эмблемы вещей глубины — Мифологические были,
Теологические сны,
Сплетаясь в вязи аллегорий: Фантомный бес, атомный вес, Горюче вспыхнувшие зори И символов дремучий лес, Неясных образов законы, Огромных космосов волна…
Так шумом молодым, зеленым,— Меня овеяла весна;
Так в голове моей фонтаном Взыграл, заколобродил смысл; Так вьются бисерным туманом Над прудом крылья коромысл; Так мысли, легкие стрекозы, Летят над небом, стрекоча; Так белоствольные березы Дрожат, невнятицей шепча; Так звуки слова «дар Валдая»
Балды, над партою болтая,— Переболтают в «дарвалдая»…
Ах, много, много «дарвалдаев»— Невнятиц этих у меня.
И мой отец, декан Летаев, Руками в воздух разведя: «Да, мой голубчик, — ухо вянет: Такую, право, порешь чушь!»
И в глазках крошечных проглянет Математическая сушь.
Широконосый и раскосый
С жестковолосой бородой Расставит в воздухе вопросы: Вопрос — один; вопрос — другой; Неразрешимые вопросы…
Так над синеющим цветком, Танцуя в воздухе немом, Жужжат оранжевые осы.
И было: много, много дум; И метафизики, и шумов…
И строгой физикой мой ум Переполнял: профессор Умов. [7]
Над мглой космической он пел, Развив власы и выгнув выю, Что парадоксами Максвелл [8]
Уничтожает энтропию,
Что взрывы, полные игры, Таят томсоновские вихри, [9]
И что огромные миры
В атомных силах не утихли, Что мысль, как динамит, летит Смелей, прикидчивей и прытче, Что опыт — новый…
— «Мир — взлетит!» —
Сказал, взрываясь, Фридрих Нитче…
Мир — рвался в опытах Кюри Атомной, лопнувшею бомбой На электронные струи
Невоплощенной гекатомбой; Я — сын эфира. Человек,— Свиваю со стези надмирной Своей порфирою эфирной
За миром мир, за веком век.
Из непотухнувшего гула
Взметая брызги, взвой огня, Волною музыки меня
Стихия жизни оплеснула: Из летаргического сна
В разрыв трагической культуры, Где бездна гибельна (без дна!),— Я, ахнув, рухнул в сумрак хмурый,— — Как Далай-лама молодой С белоголовых Гималаев,— Передробляемый звездой, На зыби, зыблемые Майей…
В душе, органом проиграв, Дни, как орнамент, полетели, Взвиваясь запахами трав, Взвиваясь запахом метели.
И веял Май — взвивной метой; Июнь — серьгою бирюзовой; Сентябрь — листвою золотой; Декабрь — пургой белоголовой.
О лазулитовая лень,
О меланитовые очи!
Ты, колокольчик белый, — день!
Ты, колокольчик синий, — ночи!
Дышал граненый мой флакон; Меня онежили уайт-розы, [10]
Зеленосладкие, как сон, Зеленогорькие, как слезы.
В мои строфические дни
И в симфонические игры, Багрея, зрели из зари
Дионисические тигры…
Перчатка белая в руке;
Сюртук — зеленый: с бельм кантом…
В меня лобзавшем ветерке Я выглядел немного франтом, Умея дам интриговать
Своим резвящимся рассудком И мысли легкие пускать, Как мотыльки по незабудкам; Вопросов комариный рой
Умел развеять в быстротечность, И — озадачить вдруг игрой,— Улыбкой, брошенною… в вечность…
Духовный, негреховный свет,— — Как нежный свет снегов нездешних.
Как духовеющий завет,
Как поцелуи зовов нежных, Как струи слова Заратустр,— Вставал из ночи темнолонной…
Я помню: переливы люстр; Я помню: зал белоколонный Звучит Бетховеном, волной; И Благородное собранье, — [11]
Как мир — родной (как мир весной), Как старой драмы замиранье, Как то, что смеет жизнь пропеть, Как то, что веет в детской вере…
2
На серой вычищенной двери Литая, чищеная медь…
