– Хэмингштейн, – сказал Бак, – мы – исторические личности. Но в твоих инженеров я мало верю.

– Давай поверим в них, и, возможно, наша роль в истории возрастет еще больше.

– Но кто напишет эту историю?

– Никто. Или какое-нибудь ничтожество.

–Ты напишешь историю.

– Чепуха, полковник, сэр.

Теперь мимо нас проходили войска, и так как эти солдаты не были еще убиты или ранены, многие из них узнавали своего полковника в лицо. Но поскольку день выдался жарким, а они при этом еще и маршировали, им было плевать на полковников. Бак это понимал. Они шли туда, куда он их посылал, и до этого пункта сам шел во главе. В том, что касалось Двадцать второго пехотного полка, чепухи было очень мало, и я всегда испытывал гордость и грусть, когда видел этих солдат. Бак знал, чтó им придется делать на следующий день, и через день, и мы оба испытывали гордость и грусть, и еще я чувствовал себя бесполезным. Итак, мы разговаривали.

Бак сказал:

– Хэмингштейн, ты знаешь, что я должен послать отряд в Германию, чтобы они принесли полную каску священной земли Фатерлянда? Эту каску со священной землей наш генерал должен будет доставить Верховному командующему в качестве доказательства того, что дивизия нашего генерала первой ступила на землю гуннов.

– Как ты собираешься их отправить? Пешком или верхом?

– Я их отправлю не дальше дивизии.

– Но они ведь должны доставить каску с землей в штаб Верховного^[137] через месяц.

– А где находится командование, Хэмингштейн, если это не является разглашением тайны?

– Думаю, тыловой эшелон – в Гранвиле или где-нибудь в тех краях, а передовой – в Версале.

– Трудновато, – сказал Бак, – но, скорее всего, они в конце концов доставят кучу таких касок со священной землей.

– Пусть насрут в них, – сказал я.

– Слишком просто, – сказал Бак. – К тому же, доктор Хэмингштейн, вдруг у них запор или они начитались вестернов.

Мы с Баком были тогда, может быть, самыми лучшими друзьями, какими могут быть двое мужчин, хотя позже мы стали еще более близкими друзьями, а в конце концов настолько близкими, что каждый без слов понимал, что творится в голове у другого. Но мы оба любили поговорить, и Бак каждую ночь писал жене, лелеял здоровые иллюзии на ее счет и получал от нее письма. Я не любил свою жену и никогда не писал ей, хотя иногда писал бывшей жене, которая была очень занята в морском ведомстве, а также занималась финансовыми авантюрами, поддержанием бывшей усадьбы и рискованными вылазками в одинокую землю Гоморры; она ненавидела меня – обоснованно – как дурака за то, что я женился, кем бы ни была моя новая жена. Я был полностью согласен с ее суждениями, но на войне не имел времени на вражду и восхищался всеми, у кого были такие благородные жены, и искренне любил их, глядя, как они поедают присланную из дома коробку ореховой помадки. Моя тогдашняя религия запрещала есть ореховую помадку, или загадочную субстанцию, которую мы называли «бланманже из гороха». Но в те времена я обладал искренним добросердечием неверующего и желал добра всем, включая убитых нами фрицев. Если вы никогда никого не убивали, вам, наверное, трудно это понять. Но это форма религии.

– Полковник, сэр, считаешь, что надо присмотреть за тем, как продвигаются дела с нашим мостом?

– Нет. Ты хочешь, чтобы я размахивал руками и кричал «Быстрее! Быстрее!»?

– Может, они особо приняли бы это во внимание, услышав от самого́ «куриного полковника»^[138].

– Быть полковником, командиром полка значит быть юродивым. Но юродивые – неплохая компания.

– Этот мост тебя удивит.

– Я ничему не удивляюсь. Только охреневаю.

– Трепач, – сказал я. – А что бы ты предпочел делать вместо того, чем мы занимаемся?

– Ничего. Думаешь, он выдержит СПО?

СПО означало самоходные бронированные артиллерийские орудия, которые называли «истребителями танков». Экипажи СПО не страдали клаустрофобией, которая иногда поражала танкистов, они были нашим наступательным оружием, и мы любили их, как кавалеристы любят своих коней, как пехота любит артиллерию, когда та оказывает ей реальную братскую поддержку. Они были нашими истинными добрыми братьями, какими, как предполагалось, должны были быть, но не были артиллерийские роты. Они не имели связи с нашими дальними родственниками – танкистами.

Я пошел к мосту – он рос гораздо быстрее, чем тот, что Цезарь построил во время Галльских войн в невероятно сжатые сроки; чтобы понять это, не было нужды ни в каких скрытых пересчетах.

– Ставлю четыре к одному, что он выдержит самоходки.

– Когда?

– Когда они сюда доберутся.

– Ну что ж, поверю на слово. Ты собираешься ночевать здесь?

– Мне нужно разжиться каким-нибудь транспортом, если получится.

– Твои воры уже этим занимаются?

– Все воры этим занимаются.

– Завтра повеселимся.

– Не понял.

– Я слышал, ты пасешь каких-то придурков?

– Один из них не придурок. Это великий человек. Кроме шуток. Как бы тебе понравилось, если бы тебя звали Питер Лолесс^[139]?

– На такое имя я бы свое сменял. А кто твой придурок?

– Что-то вроде прыгающей ламы – покоритель чужих земель. Может, там, откуда он прибыл, он вовсе и не придурок.

– Ладно, до завтра.

– Генерал сказал, что ни ты, ни я, ни этот лама-горновосходитель не должны быть убиты.

– Очень заботливо с его стороны, – сказал Бак. – До завтра, Хэмингштейн. Дорогу найдешь?

– Постараюсь, полковник, сэр, – сказал я.

Я дошел с ним до быстро восстанавливавшегося моста.

– Несколько самоходок он, пожалуй, и выдержит, – признал Бак.

Волосы у него поседели, за два месяца он состарился на четыре года, а по-настоящему плохие времена еще и не начались. У него был странно-веселый взгляд усталого человека, который знает, что предстоит сражаться, и готовится к сражению. Такого взгляда не бывает ни у одного животного, кроме человека. Он и сам будет сражаться. Он не будет приказывать другим мужчинам сражаться, не сражаясь сам. Столько людей ненавидели его, а я его любил, и все самоходки переправились по мосту вместе с колонной, и мост все еще был в исправном состоянии, когда фрицы вернулись в декабре, по снегу.

Потом воздушные силы смели город, чтобы поддержать контратаку. Поэтому я больше никогда не возвращался в него, хотя Бак написал мне, что в нем поставлен памятник мосту или нам или чему-то еще – с соответствующей датой, запечатленной на нем. Я толком так и не понял. Питера Лолесса убили. Капитан Стиви работает в Техасе. Никто не знает, что случилось с Редом после сражения в Арденнах, Онэ и Марсель – в тюрьме, а единственный парень, который мог бы поехать посмотреть на монумент и точно сказать, что на нем написано, работает в инвестиционной компании в Портленде, штат Орегон.

Благодарности

Патрику Хемингуэю я выражаю свою глубокую признательность за его руководство, содержательные дискуссии и обстоятельное предисловие, за ту большую работу, которую он проделал, несмотря на неумолимо ухудшавшееся состояние здоровья. Я благодарю Майкла Катакиса за его проницательность и поддержку. Искренняя благодарность Сьюзен Молдоу и моим редакторам из издательства «Саймон и Шустер»: Нэн Грэм, Дэниелу Леделу и Барбаре Гринберг, а равно их коллегам Джеффу Уилсону, Брайану Белфильо и Йессении Сантос. Особое спасибо Алану Прайсу, директору Президентской библиотеки и музея Джона Ф. Кеннеди; Джеймсу Роту, заместителю директора; Хилари Ковар Джастис, преподавателю-исследователю творчества Хемингуэя в Фонде Эрнеста Хемингуэя Президентской библиотеки и музея Джона Ф. Кеннеди, а также их коллегам Лорье Остин из Архива аудио-видеоматериалов и особенно Стейси Чандлер из Архива печатных материалов за их неизменный профессионализм и стойкую поддержку – без них эта работа не смогла бы быть доведенной до конца. За разрешение опубликовать письма моего деда в Соединенных Штатах я благодарен Фонду Эрнеста Хемингуэя, а профессору Кирку Курнатту – за его любезное содействие. Я благодарю Робин Флеминг из Библиотеки Томаса Дж. Уотсона за помощь, которую она оказывала мне в пользовании межбиблиотечным абонементом во время исследовательской работы над этой книгой. Я бы также хотел поблагодарить персонально: Джозефа и Патришию Чапских, Анджелу Хемингуэй Чарлз, Джона Фулбрука, Кэрол Хемингуэй, Валери Хемингуэй, Джона-Майкла Мааса, Брюса Шварца, Сандру Спаниер, Уильяма Брааша Уотсона и мою дочь Анук Анжи Хемингуэй. Моя особая благодарность жене, Колетт С. Хемингуэй, которая помогала мне прочесть оригинальную рукопись и ряд рукописных пассажей для этой книги, а также отредактировала набросок моего предисловия. Помимо того, что выполняла эти профессиональные обязанности, Колетт была для меня неиссякаемым источником вдохновения и поддержки в этой важной работе.