Эксперт во время работы никогда не снимал каску, Марсель предположил, что он и греховодничает в каске.
Капитан Стиви сказал, что никто не может делать это в каске, потому что та может упасть с головы и пришибить возлюбленную. Но Онэ возразил, что никто не может знать, в какой позиции Освободитель предпочитает и может заниматься сексом.
Капитан Стиви сказал:
– Папа, Освободитель меня нервирует, а я еще с Африки нервный, и его каска меня раздражает. Пожалуйста, пойди посмотри, что он там пишет. Скажи ему, что ты Главный полевой цензор.
Ну, я пошел к Освободителю, взял первые три страницы того, что он написал, и когда он посмотрел на меня сквозь свои темные очки, просто сказал: «Главный полевой цензор. Командир двадцать второго пехотного полка» и вернулся с этими страничками к столу, за которым мы все сидели, чтобы их прочесть.
Первая часть повествовала о том, как в его присутствии Великое Партизанское Соединение было разгромлено в сражении, не уступающем фермопильскому. Во второй части описывалась битва у придорожной гостиницы и полный разгром врага, до последнего человека. Третья часть была скопирована с книги Ф. О. Микше, известного чешского критика и теоретика мрачной и непредсказуемой военной науки. Освободитель каждый день отсылал в свою газету главу из Микше, и неудивительно, что у себя на родине он считался национальным Клаузевицом, поскольку Микше представлял собой трудное чтение даже в своих редких ясных пассажах.
Капитан Стиви вернул странички Освободителю, после того как я на каждой написал: «Цензуру прошло. Главный полевой цензор, F.T.P.F.».
Мы ели, пили и наблюдали, как Освободитель переписывает Микше, на Питера Лолесса это произвело впечатление.
– Из него получился бы блестящий корреспондент для «Таймс», – сказал он.
– О чем он там пишет? – спросил Онэ. – Мы же ни с кем не дрались.
– Корреспондентам писать – все равно что женщине плакать, а ребенку пи́сать, – сказал Марсель. – Простите, мсье Питер.Вы в душе – не корреспондент.
– Да, – сказал Питер. – Я – спортивный журналист.
– Спортом мы сегодня уже позанимались.
– Кто бы спорил, – сказал Питер.
То был насыщенный день.
На верху крутого спуска к городу мы встретили двух мужчин в кепках и рабочей одежде. У этих мужчин были грубые руки, настолько же грубые, насколько мягкими были руки у рассеявшейся Armée Blanche. Мужчины сообщили нам, что все немцы ушли.
Большие деревья были надсечены и повалены через шоссе, спускавшееся к городу, Стиви, Питер и я карабкались через стволы и продирались сквозь ветви с еще свежей листвой, зеленевшей на фоне черного асфальта. Мы выискивали провода и все такое прочее, но не нашли ничего, кроме недавно поваленных деревьев и тишины города.
Во время войны больше всего пугает тишина. Шумы предупреждают и обнаруживают местоположение игроков. Молчание в только что взятом городе – отнюдь не золото. Мы пробирались вниз по дороге через поваленные деревья методично и медленно, и мне подумалось: ни во время войны, ни в мирной жизни нет ничего печальней вида огромных старых деревьев, росших вдоль дороги и умышленно поваленных.
Выпутавшись из последних стволов и ветвей, мы увидели людей, идущих нам навстречу по дороге, и прелестный город внизу.
Первыми шли мужчины. Они выглядели очень официально. Момент был исторический, и они представляли собой делегацию. Оказалось: все они – работники лесного хозяйства и могут за час расчистить дорогу. Двое мужчин, которых мы встретили раньше, рассказали, что они наблюдали за немцами, пока те надрубали деревья, прикрепляли взрывчатку и поджигали фитили, и видели, что мин те не закладывали.
– Но на случай, если все же где-то заложили, я оставлю вам этих двух своих людей, – сказал я.
– Да здесь же нет ничего, Папа, – сказал Онэ.
– Вы надолго тут не задержитесь. Как только дорогу расчистят, пусть машины двигаются в город.
– Какой отель у вас самый хороший? – спросил Стиви главу делегации. Все остальные уже отправились за инструментами и лошадьми. Глава назвал отель, но было видно, что он его не жалует.
– Встречаемся там, – сказал я Онэ.
Теперь к нам подошли женщины и девушки. Они нас не целовали, не было никакой истерии и ликования.
– Ну что, пошли пешком? – спросил Питер. – Ты знаешь, что это был первый бельгийский город, взятый немцами в войне 1914 года, и что первый бельгийский солдат был убит именно здесь? В городе есть памятник.
– Откуда ты все это разузнал, черт возьми? – спросил Стиви.
– Из «Путеводителя по Арденнам», – сказал Питер. – Это мое чтение на ночь. Все что-то откуда-то узнаю#т.
Теперь вместе с нами шло много людей, и официальность исчезла. Какой-то добрый человек предложил нам выпить. У него даже было с собой три стакана, кроме собственного, так что на самом деле все было не совсем уж неформально.
– Спрячь свой пистолет в карман, – сказал Питеру Стиви. – Нельзя выпивать с человеком, держа в руке пистолет.
– Тогда у меня в штанах будет неподобающая выпуклость.
– Ну, положи его в карман Папе. У него везде неподобающие выпуклости.
– Я боец нерегулярных войск, – сказал Питер. Мы уже успели выпить со многими добрыми людьми, и у всех у них были для нас стаканы. – Мы с моим пистолетом напарники.
– А ты ставишь своего старого напарника на предохранитель, когда кладешь его в карман?
– Я боец нерегулярных войск, – повторил Питер. – А где мы потеряли Освободителя?
– Позади, в Андах, вместе с машинами.
– Он взойдет на эту кордильеру, – сказал Питер. – Помяни мое слово.
– Это спуск, – поправил его Стиви.
– Тогда он преодолеет его через ущелье, – постановил Питер.
– Я собираюсь найти Бака.
– Вероятно, он теперь уже в Германии.
Бака я нашел сидящим на каменной ограде и в глубокой задумчивости протирающим стекла очков. Он по-братски приветствовал меня:
– Доктор Хэмингштейн, сукин сын, где ты сачковал, пока я брал этот исторический город?
– Полковник, сэр… – начал я.
– Иди в задницу, Хэмингштейн. Что это за город?
Я объяснил, насчет дороги сказал, что ее уже расчищают и что люди здесь серьезные и деликатные. Подошла доверенная группа от основной делегации работников лесного хозяйства. У них было две лошади, волочившие очень длинное бревно от большой лесопилки, располагавшейся неподалеку впереди по дороге. Они попросили разрешения приступить к восстановлению моста.
– Спрашивайте у полковника, – сказал я.
– А вы, джентльмены, инженеры? – поинтересовался Бак.
– Ни у кого из нас нет инженерского звания, но все мы уже строили мосты.
– И как вы собираетесь строить этот? – спросил Бак.
В поле зрения появилась волокуша, груженная камнями, ее тащили еще две лошади. Поверх груды камней лежала бочка для горючего.
– Мы используем набитые камнями бочки для горючего в качестве опор, – сказал глава делегации. – Из городских гаражей сейчас привезут еще бочки.
Первое бревно уже дотащили до взорванного моста, и лошади отправились назад, к штабелю, сложенному возле лесопилки.
– Он никогда не выдержит СПО[136], – сказал Бак.
– Я сообщу им необходимую для СПО ширину с запасом в два фута.
Мы подошли к мосту, и я отметил, что работа идет удивительно бойко. Все, кто не был занят на расчистке дороги, трудились здесь, даже механики из гаража присоединились к работникам лесного хозяйства. Подошел капитан Стиви и сообщил, что члены Armée Blanche проводят в городской ратуше митинг в честь освобождения и что, как только откроется дорога, Освободитель получит возможность обратиться к собранию на своем родном языке. Онэ уточнил место сбора и попросил разрешения поискать гаражного патриота для обслуживания наших автомобилей. Ни мин, ни западней на дороге не было. Питер болтался где-то в городе.
Мы с Баком вернулись к каменной ограде и уселись на нее, чтобы подумать и обменяться впечатлениями, патриотически настроенные девушки принесли нам свежеиспеченные булочки, маленькие пирожные, бутылки вина и стаканы.
