Удилище гнулось, как лук с натянутой до предела тетивой. Но теперь, когда я поднимал его, оно не распрямлялось, как положено.

– Ничего, топливо еще есть, – сказал мистер Джози. – Можешь вываживать рыбину сколько угодно. Облить тебя еще раз?

– Пока не надо, – сказал я. – Меня беспокоит удилище. От такой тяжести оно потеряло гибкость.

Час спустя рыбина стала размеренными широкими кругами медленно подниматься к поверхности.

– Он устал, – сказал Карлос. – Теперь с ним будет проще управляться. От долгого прыгания у него плавательный пузырь заполнился воздухом, он не сможет больше уходить на глубину.

– Удилищу конец, – сказал я. – Оно уже вообще не распрямляется.

Так оно и было. Кончик удилища теперь касался воды, и когда я поднимал его, чтобы подтянуть рыбу или намотать леску на катушку, оно никак не реагировало. Теперь это было уже не удилище, а словно бы продолжение лески. Высоко поднимая его, еще можно было вытянуть леску на несколько дюймов и все.

Рыба медленно двигалась кругами; когда она плыла по дальней от нас дуге, леска разматывалась, когда по ближней, я сматывал ее обратно. Но с утратившим гибкость удилищем невозможно было прибрать добычу к рукам и вообще контролировать ее.

– Плохо дело, кэп, – сказал я мистеру Джози. Мы попеременно называли друг друга капитанами. – Если он теперь решит уйти на дно, чтобы помереть, мы никогда его не достанем.

– Карлос говорит, что он не уйдет больше на глубину. Говорит, он наглотался столько воздуху, пока прыгал, что не может глубоко погрузиться и там умереть. Он говорит, что большие рыбы всегда так ведут себя после того как напрыгаются. Я насчитал, кажется, тридцать шесть прыжков, а может, и больше.

Это была самая длинная речь, какую я когда-либо слышал от мистера Джози, она произвела на меня впечатление. И как раз в этот момент рыба начала погружаться – все ниже, ниже, ниже. Я обеими руками ухватился за катушку и удерживал леску в состоянии, натянутом почти до предела, ощущая, как металлическая катушка медленно, рывками, но все равно проворачивается под моими пальцами.

– Сколько времени прошло? – спросил я мистера Джози.

– Ты возишься с ней уже три часа пятьдесят минут.

– Ты, кажется, утверждал, что она не пойдет на дно умирать, – заметил я Карлосу.

– Хемингуэй, ей придется всплыть. Я знаю, что она всплывет.

– Скажи это ей, – огрызнулся я.

– Карлос, дай ему воды, – распорядился мистер Джози. – Не разговаривай, кэп.

Ледяная вода принесла облегчение, я прыснул ею на запястья и велел Карлосу вылить остаток из стакана мне на затылок. Соленый пот разъедал ссадины на голых плечах, натертые ремнями, но на солнце было так жарко, что я не ощущал тепла выступившей крови. Июльское солнце стояло в зените.

– Смочи ему голову соленой водой, – сказал Карлосу мистер Джози. – Из губки выжми.

И тут марлин перестал разматывать леску. На какое-то время он завис неподвижно – у меня было ощущение, будто я зацепился за бетонный пирс, – а потом начал медленно всплывать. Я стал подтягивать леску, проворачивая катушку запястьем, потому что удилище вообще перестало пружинить, повиснув, как ветка плакучей ивы.

Оказавшись на глубине всего одной морской сажени, так что мы могли видеть ее всю, похожую на длинное каноэ с бортами, раскрашенными фиолетовыми полосами, и двумя длинными разведенными веслами, рыба снова начала медленно кружить. Я тянул леску на себя изо всех сил, чтобы укоротить расстояние между нами, тянул до того предела, за которым леска грозила лопнуть, но тут не выдержало удилище. Не переломилось внезапно и резко, а просто перегнулось.

– Отрежь тридцать саженей лески от большой катушки, – сказал я Карлосу. – Я буду его водить кругами, подтягивая, а когда он подойдет близко, мы ослабим достаточный кусок моей лески, чтобы связать ее с твоей, толстой, и тогда я поменяю удилище.

С вышедшим из строя удилищем не могло быть и речи о том, чтобы выловить рекордно крупного, да и вообще какого бы то ни было марлина. Но наш теперь был измотан, и на более прочной оснастке мы смогли бы его вытащить. Проблема состояла лишь в том, что большое удилище было слишком жестким для лески в пятнадцать жил. Но это была моя проблема, я и должен был ее решить.

Карлос отматывал белую тридцатишестижильную леску с большой катушки «Харди», замерял ее широко расставленными руками, продевал через кольца-держатели на большом удилище и сбрасывал на палубу. Я придерживал рыбину насколько мог при бесполезно согнутом удилище, пока Карлос не перерезал белую леску и не протянул всю ее через кольца.

– Так, кэп, – сказал я мистеру Джози, – теперь держи мою леску и, когда на следующем круге рыба подойдет ближе всего, вытяни из воды достаточный ее кусок, чтобы Карлос мог прочно связать его с новой леской. Только тяни плавно и аккуратно.

Рыба постепенно, по кругу, приближалась, мистер Джози выбирал леску из воды фут за футом и передавал ее Карлосу, наконец тот связал ее с толстой леской.

– Всё, связал, – объявил мистер Джози. У него в руках еще оставался примерно ярд ненатянутой пятнадцатижильной зеленой лески, когда рыбина подошла на максимально близкое к лодке расстояние. Я разжал пальцы на маленьком удилище, положив его на пол, и взял большое, которое протянул мне Карлос.

– Режь, когда будешь готов, – сказал я Карлосу. А мистеру Джози: – Отпускай свою провисшую часть мягко и осторожно, кэп, а я буду тянуть легко-легко, пока не почувствую, что леска натянулась.

Я следил за зеленой леской и за рыбой, когда Карлос резанул. И тут я услышал такой вопль, какого в жизни не слышал от человека в здравом уме – словно все отчаяние мира сконцентрировалось в этом звуке, – и заметил, как зеленая леска медленно скользит между пальцами мистера Джози, а потом уходит в воду все глубже, глубже и наконец исчезает. Карлос отрéзал старую леску не с той стороны от завязанного им же узла. Рыба скрылась из виду.

– Кэп, – сказал мистер Джози. Вид у него был неважный. Он посмотрел на часы. – Четыре часа двадцать две минуты.

Я пошел проведать Карлоса. Его рвало в гальюне, я сказал ему, чтобы он не винил себя, такое может случиться со всяким. Выражение его смуглого лица было каким-то безжизненным, и говорил он странным тихим голосом, так что я едва слышал его.

– Я рыбачу всю жизнь и никогда не видел такой рыбины. Что я наделал! Я разрушил и вашу жизнь, и свою.

– Черт побери, – сказал я ему, – кончай нести ерунду. Мы еще поймаем кучу рыб побольше этой.

Но не поймали.

Мы с мистером Джози уселись на корме, отпустив «Аниту» в свободный дрейф. Над заливом стоял чудесный день, дул легкий бриз, мы смотрели на ближний берег и возвышавшиеся вдали невысокие горы. Мистер Джози смазал мне меркурохромом плечи, руки в тех местах, где они были стерты удилищем, и ступни с содранной кожей. Потом сделал два виски с лимонным соком.

– Как Карлос? – спросил я.

– Совсем сник. Лежит там, внизу, скорчившись.

– Я сказал ему, чтобы он не винил себя.

– Конечно. Но он все равно винит.

– Ну и что ты теперь думаешь про охоту на крупную рыбу? – спросил я.

– Это единственное, чего мне хочется в жизни, – ответил мистер Джози.

– Как ты думаешь, кэп, я все делал правильно?

– Черт, конечно!

– Нет, ты мне правду скажи.

– Сегодня кончается срок аренды. Если хочешь, продолжим, я вообще не буду теперь денег брать.

– Нет.

– А я бы хотел. Помнишь, как он пер к «Националю»? Ничего подобного в жизни не видел.

– Я про него все помню.

– Хорошо тебе писалось, кэп? Не слишком трудно работать так рано по утрам?

– Я старался как мог.

– Вот давай и дальше так, и все будет хорошо.

– Завтра, наверное, не буду писать.

– Почему?

– Спина болит.

– Но голова же в порядке? Ты ведь не спиной пишешь.

– Ладони стерты.

– Черт, карандаш уж как-нибудь удержишь. Может, утром тебе самому захочется писать.