Гора круто поднималась вверх, и, хотя стояло раннее утро, Джек Грейвс обливался потом. Он не мог понять, почему, уходя из дома, не взял с собой фляжку с водой, и подумал, что это неспроста.

Поднявшись почти к самым истокам водопадов, он посмотрел вверх и увидел в высоком кебе пустыни одинокого сокола, похожего на крохотного воздушного

змея. Задрав голову, он глядел, как сокол медленно парит среди обрывков облаков, сквозь которые пробиваются солнечные лучи и падают на сверкающий гранит.

Потом наступила тишина. И послышался глубокий вздох ветра.

Почти через год после того, как Линн Каттер расшиб свою последнюю здоровую коленку, пытаясь угнаться за мэром Палм-Спрингса во время его исторической встречи с президентом Бушем и премьер-министром Кайфу, он наконец получил свой первый пенсионный чек. К этому времени ему удалось через загородный клуб «Тамариск» устроиться на временную работу — сторожить дом: хозяин дома, услыхав, что на острове Мауи устроили замечательные поля для гольфа, решил провести весну на Гавайях. Похоже, счастье начало поворачиваться к Линну лицом.

В тот самый день ему и позвонил Нелсон Гарим, которого только что приняли на работу в полицейское управление Палм-Спрингса, и сказал, что с Джеком Грейвсом случилось страшное несчастье — он пошел на прогулку в каньон и не вернулся. Индейцы отправились на поиски и обнаружили его тело, одиноко лежавшее у подножья водопадов в верховье Пальмового каньона.

Нелсон долго убеждал Линна, что Джек Грейвс, скорее всего, почти не мучился, упав с такой высоты, и Линн согласился: да, скорее всего, он почти не мучился.

Линн повесил трубку и стал думать о Джеке Грейвсе. О том, как одиноко было ему в том домике на колесах. Как одиноко было ему на гранитных скалах в пустынном каньоне. Как одиноко ему было на свете.

В последнее время Линн Каттер начал задумываться над своей собственной жизнью.

После похорон, на которых он видел Бриду всего несколько минут, Линн решил провести эксперимент —

целый месяц не брать в рот ни капли, просто чтобы доказать самому себе, что он на такое способен. На шестой день воздержания случилось нечто невероятное, потрясающее, сверхъестественное: проснувшись утром, он обнаружил у себя эрекцию! Как в молодые трезвые годы!

На двадцать девятый день воздержания, в субботу, он уже в пятнадцатый раз побывал на собрании Анонимных Алкоголиков, а потом пошел в велосипедный магазин и оставил там свою первую пенсию.

Три часа спустя, ближе к вечеру, кто-то позвонил в дверь дома Бриды в Кафедрал-Сити. Она открыла дверь и выглянула, но никого не было. Тогда она подошла к окну и увидела Линна на оранжевом велосипеде.

Когда она вышла к нему, на его лице появилась неловкая глуповатая улыбка. Он был в красно-белом велосипедном шлеме, красной майке и черных эластичных брюках с желтой фосфоресцирующей полосой. Взглянув на его велосипед, Брида прикинула, что он стоил долларов пятьсот — трата для Линна довольно серьезная. С Линна градом лил пот: он только что доехал сюда от загородного клуба «Тамариск». Для нее это была спринтерская дистанция, для него — смертельный марафон.

— Ну и как? — спросил Линн.

— Очень приличная машина, — сказала Брида.

— Угу. Врач говорит, для моих коленок это не вредно, если только не ездить по горам. Единственное, что я поменял, — это ту бритву, которую они называют седлом. Я поставил вместо него мягкое сиденье для задницы пошире.

— Нет, правда, вполне приличная машина, — сказала она.

— Ты ничего особенного во мне не замечаешь?

— Замечаю, — сказала она. — У тебя ноги костлявые.

— А еще?

— А еше брюхо болтается.

— Ничего, скоро стану поджарым, как борзая, — сказал он. — Я не пью вот уже двадцать девять дней, восемнадцать часов и пятнадцать минут. А больше ничего не замечаешь?

— Ты сбрил усы.

— Ага! Ну и как?

— Теперь ты не так похож на Саддама Хусейна, — сказала она.

— Видишь, каким я могу быть хорошим, если только захочу?

— Ну и на что это похоже? — спросила она. — Когда бросаешь пить?

— Это очень легко. Просто нужно чем-нибудь отвлечься. Я вот, например, глотаю живьем ящериц. Но ты не переживай, не тех, что в Красной книге, а самых обыкновенных, их в каждом дворе полно. У тебя под домом случайно не живут ящерицы? Послушай, давай прокатимся?

— Пожалуй, нет, — сказала она. — Я сегодня утром каталась.

— Я всю дорогу сюда ехал, — похвастался он. — И еще полон сил.

— Но все равно спасибо за приглашение, — сказала она.

— Я понимаю, годы берут свое, — сочувственным тоном произнес он. — Конечно, кататься и утром и вечером тебе уже тяжело. Ну и организм иначе устроен. У всех женщин так, не знаю в чем дело. Кишка, наверное, тонка. Я понимаю.

И тутон снова увидел на ее лице холодную, жесткую ухмылку.

— Да? — сказала она. — Подожди пять минут,

— Ладно, — кивнул он. — Пока послушаю музыку.

Он вынул из подседельной сумки транзисторный приемник, прикрутил его на руль резиновым шнуром и настроил на станцию, которая передавала кантри.

— . MM.J,

Брида вышла, держа под мышкой свой облегченный полугоночный велосипед. На ней была черная эластичная рубашка и велосипедные трусы. Шелковистые волосы песочного цвета волной падали из-под черно-белого шлема. «Вот это да! Все в обтяжку — как будто на ней совсем ничего нет», — подумал он.

— Ты собираешься ехать и слушать радио?

— Конечно, — сказал он, — Я вообще могу делать два дела сразу. Иногда даже ухитряюсь стричь ногти на ногах, когда смотрю по телевизору новости.

— Особенно напрягаться не будем, — сказала она.

— Ладно, главное — чтобы ты не переутомилась, — согласился Линн, чтобы доставить ей еще большее удовольствие, когда он совсем выдохнется.

Как только они выехали из потока машин и свернули на Дайна-Шор-драйв, ему пришло в голову — интересно, чем нас сегодня порадуют эти пентюхи с радиостанции? Ответ не замедлил последовать. Дон Уильямс запел:

Я хочу слушать Всю свою жизнь,

Как бьется твое сердце В ночно-о-ой тиши.

Доехав до ее дома, он уже изрядно вымотался и теперь пыхтел и задыхался. Она ехала на два корпуса впереди, со скоростью, которую считала прогулочной. Выждав, когда на дороге не было машин, он с трудом поравнялся с ней, стараясь дышать через нос, чтобы язык не болтался, как у собаки, и сделал музыку погромче, чтобы ей тоже было слышно.

Я хочу слушать Всю свою жизнь,

Как бьется твое сердце В ночно-о-ой тиши.

— Это же надо! — крикнул он.

Брида оглянулась.

— Что случилось?

— Да ты послушай, что он поет! — крикнул Линн. — Он же не моложе нас! И прямо в точку!

Я хочу слышать.

Как бьется твое сердце Радом с мои-и-им.

— Ночь за ночью, — сказал Линн. — Один, как Джек Грейвс.

— Что-что?

— Один, как… как тот беглец, — продолжил Линн.

— Что ты там бормочешь?

Она взяла правее, к обочине, и мимо пронесся автобус. Порывом ветра Линна шатнуло в ее сторону.

— Я хочу тебе кое-что сказать! — крикнул он, отстав на несколько метров. Она не обернулась и продолжала ехать, глядя прямо перед собой.

Там, впереди, на голубой глазури понемногу темневшего неба появились длинные вишнево-красные полосы. Пахло вереском. Пустыня работала точно по сценарию.

— Что ты мне хотел сказать? — спросила она с раздражением: вместо того чтобы получать удовольствие от прогулки, приходилось слушать его болтовню про какого-то певца-ковбоя.

— Вот что я хочу сказать. Пятьдесят процентов жалованья, без всяких вычетов, плюс сорок процентов другого жалованья, которое было больше, чем первое жалованье, дают в сумме сто процентов жалованья — хоть того, хоть другого.

— Что ты несешь?

Она переключилась на нижнюю передачу, выпрямилась в седле и поехала без рук, глядя на него.

— Я хочу сказать, что ты могла бы сдать мне одну комнату с отдельной ванной в твоем доме и вполне прилично за нее получать. Тебе это не помешает — ребенок в колледже и все такое.