Все дела об изнасилованиях и сексуальных преступлениях, где были замешаны дети, обычно спихивали на женщин. Явившись на вызов, те неизменно слышали от приехавшего первым полицейского-мужчины: «Не хочет со мной говорить. Здесь нужен женский подход. Заеду попозже. Привет». После чего мужчина отправился восвояси, а женщина до конца дежурства билась с пострадавшей, выпытывая подробности, которые потом снились ей по ночам. Это была одна из причин, почему Брида

никогда не выпивала после работы, чтобы расслабиться. Она знала — после этого непременно проснешься в три часа ночи от ужаса, когда тебе приснится, что рядом в постели лежат эти несчастные детишки. Все сразу…

С маленькими жертвами сексуальных преступлений она работала так долго, что, когда ей снова пришлось иметь дело с взрослыми преступниками, она по привычке продолжала разговаривать с ними, словно воспитательница в детском саду. «Ну, Гарри, послушай, — говорила она на допросе какому-нибудь сорокалетнему взломщику. — Ты имеешь право не давать показаний. Понимаешь? Не да-вать по-ка-за-ний».

Особенно запомнились ей преступления, по которым прокуратура отказывалась возбуждать дела из-за недостатка улик. Например, та пятилетняя девочка, вся в ожогах от сигарет поверх старых следов от таких же ожогов. Она все время повторяла: «Я плохая девочка. Папочка это сделал, потому что я плохая девочка». И ее снова отвезли домой! После этого Брида опять проснулась в три часа ночи с криком: «Не могу больше! Дайте мне отпуск!»

Когда же папочка, или мамочка, или мамочкин дружок совсем добивали ребенка и ей приходилось вместе с мужиками из отдела по расследованию убийств — как правило, большими шутниками — присутствовать на вскрытии, те всегда норовили устроить так. чтобы его делал один и тот же патологоанатом — тот, который разделывал труп, будто резал на пикнике овощи для салата. Никаких перевязок сосудов, чтобы ничего не вытекало, — знай себе режь, рви и отшвыривай. Только вместо кусочков огурцов и перца на одежде у нее оставались прилипшие обрезки того, что совсем недавно было живым ребенком.

Она еще могла выдержать, когда срезали кожу с пальцев трупа, чтобы снять отпечатки. Но от запаха паленой кости, когда распиливали череп, ей становилось плохо. Они это знали и старались сделать так, чтобы она стояла как можно ближе. И почти невозможно было сдержать тошноту, когда попадался разложившийся труп, весь покрытый червями, так что «риса», как их называли, хватило бы, чтобы открыть торговлю наживкой, Этот патологоанатом всегда старался, счищая «рис», обязательно попасть в нее.

«Ну и как аппетит сегодня? Что возьмем на обед — фаршированный перец или бутерброд с мясной котлеткой?»

Не все, конечно, были такие — попадались и хорошие ребята. В одного она влюбилась — по крайней мере, тогда ей так казалось. Он работал инструктором в департаменте полиции. В первый же год ее службы они поженились, и она сразу забеременела. Он оказался неплохим мужем, только не на ней ему надо было бы жениться. Не прошло и года, как они это поняли, но она уже ждала Лиззи.

После того как они развелись, он получил повышение в чине, потом женился снова и в конце концов стал начальником полиции в маленьком городке штата Вашингтон. У него родилось еще двое детей, и с Лиззи он виделся все реже и реже, хотя всегда присылал для нее деньги, даже после того как Лиззи исполнилось восемнадцать и по закону он мог этого уже не делать.

А Брида больше замуж не вышла и старалась не сходиться с полицейскими, разве что становилось совсем уж одиноко.

В последний раз это случилось незадолго до того, как она решила, что с нее хватит и пора на пенсию. Он был щеголь-лейтенант с неотразимым взглядом, от которого, как он считал, должны даже ложки гнуться. Она навсегда запомнила тот вечер в столовой голливудского полицейского участка, когда он излагал ей свои взгляды на правила поведения полицейского. За несколько дней до этого одного патрульного застали в машине за приятным занятием — его ублажала потаскуха, которая давно путалась с полицейскими и успела обслужить большую часть дивизиона. Поскольку она все-таки не была профессиональной проституткой, лейтенант считал, что уво-

лить Чарли было бы слишком жестоко. В конце концов в старые добрые времена (как все они любят предаваться воспоминаниям!) даже ему разок-другой случалось нарушить инструкции. И он многозначительно подмигнул.

— Не вижу ничего страшного в том, что Чарли ее трахнул, — сказала Брида. — А скажи-ка мне, что, если бы на его месте была кто-нибудь из наших женщин, из полиции? Что бы ты тогда сказал?

И тут лейтенант, который до сих пор изображал из себя свободомыслящего человека с широкими взглядами, ясно дал понять, что такое ему и в голову не могло прийти. Женщина из полиции? Но это совсем другое дело! Это немыслимо!

— Немыслимо! — сказал он.

— Почему же? — настаивала она. — Если бы, например, меня кто-нибудь трахал на переднем сиденье патрульной машины под «Болеро» Равеля? Как по-твоему, надо меня за это уволить?

Он заморгал, потер квадратную челюсть и уставился на Бриду так, будто она собралась подрочить член какому-нибудь извращенцу. Но что-то ответить было нужно. И у него по привычке вырвалось:

— Это совсем другое дело.

— Почему другое? — не отставала Брида, и на ее лице появилась нехорошая ухмылка, которая ему очень не понравилась.

— Потому что…

Он побагровел и поперхнулся.

— Потому что тебе пришлось бы спустить брюки! И снять ремень с кобурой! Значит, ты была бы не при оружии и одета не по форме!

Отогнав неприятные воспоминания, Брида свернула с улицы к своему дому. Это был небольшой оштукатуренный домик на три спальни и две с половиной ванных, с кондиционером и садиком, где вполне мог бы поместиться бассейн, если бы только у нее хватило на это денег. В долине было семь тысяч бассейнов, но ей приходилось

освежаться из шланга с разбрызгивателем. Зато дом стоял в каньоне и был хорошо защищен от зимних песчаных бурь, которые могут содрать с машины краску, а с койота шкуру, — так, во всяком случае, сказал Бриде торговец недвижимостью, предлагая ей этот домик. Городок назывался Кафедрал-Сити, из чего следовало, что в нем еще с испанских времен должен стоять готический кафедральный собор с арками и шпилями, однако ничего подобного там не было. Свое название городок получил в 1850 году, когда какому-то армейскому инженеру-строителю, наверное, после хорошей дозы кактусового самогона показалось, что одна из скал в каньоне похожа на собор. Впрочем, жилье в городке было недорогое, как раз по карману полицейскому.

Брида решила, что сейчас самое время покататься на велосипеде: до темноты было еще далеко. Ее «тур-де- Франс», классная машина ручной сборки с рамой от «холланда», был единственной роскошью, которую она себе позволила, если не считать «датсуна». Деньги на этот велосипед она копила долго. На нем она участвовала в многодневной гонке по Южной Калифорнии, от Роса- рито до Энсенады. При виде глазевших на гонку оборванных мексиканских детишек ей каждый раз приходило в голову, что любая из развалюх, в которых они живут, стоит куда меньше тех двух с половиной тысяч долларов, что она отдала за велосипед. Сознание этого, тяжелым грузом лежавшее на ее плечах, в тот день немного подпортило ей результат.

Даже в патоке велосипедистов она чувствовала себя так, будто едет одна. Ее любимым местом были холмы вокруг Индио, где скорость на спусках доходила до восьмидесяти километров в час. А в дорожной сумке, которую она брала с собой, всегда лежал короткоствольный пистолет.

Однажды, когда она ехала по пустынной дороге недалеко от Дезерт-Хот-Спрингса, к ней привязались двое местных нахалов в ободранном пикапчике. Из тех, кто кидается охотиться на редких птиц, как только они попадают в список исчезающих видов, чтобы успеть ухва-

тить свое, пока можно. Из тех, кто пишет у себя на воротах: «Осторожно — здесь разводят гремучих змей», чтобы к ним не лезли посторонние, как будто они вообще могут кому-нибудь понадобиться.