Не желая прослыть неженкой, она никогда не жаловалась и просто радовалась тому, что шеф всегда высоко ценил ее работу и достижения. Однако сегодня низкопробные шутки переполнили чашу терпения. Насыпанная в колпак мука в сущности не была чем-то сверхоригинальным, чтобы вызвать столь бурную реакцию, но заварной крем в сумке стал той самой последней каплей.

Эту сумку Матильда берегла как зеницу ока. Лелеяла как бесценное воспоминание. Это был последний подарок отца незадолго до его ухода… Она ее редко носила, но стоило только перекинуть ремешок через плечо, как в ней появлялись решительность и сила, словно аура отца оберегала ее. Поэтому, увидев испорченную вещь, Матильда взорвалась. Терпение лопнуло. Вожак стаи с ухмылкой извращенца глумился у нее за спиной, уверенный в своей безнаказанности. Он совершенно не ожидал того, что она сделает дальше. Ловким движением Матильда метнула заварной крем ему в глаза, а его пособники получили в лицо заслуженную порцию молотого перца, так что кухня наполнилась громкой симфонией чиханий. Заявление об уходе по собственному желанию позволило ей наконец высказать все, что накопилось за все это время. Ее шеф, поначалу невозмутимый, извинился от имени персонала и заверил, что поддержит ее в будущем.

Окончательно успокоившись, Матильда закрывает кран. Перед тем как приступить к деликатной чистке сумки, она быстро вытирается и натягивает джинсы и свитер – идеальный образ для того, чтобы обновить резюме. С ноутбуком под мышкой идет на аппетитный запах, доносящийся из кухни, где мама, склонившись над дымящейся кастрюлей, осторожно помешивает кремообразный соус, тихо булькающий на индукционной плите. Любимое блюдо Матильды – ньокки с горгонзолой… На столешнице в ожидании стоят две тарелки. Ее сердце наполняется признательностью и любовью. Она поспешно кладет компьютер на стол и крепко сжимает маму в объятиях. Когда та поворачивается к ней, Матильда замечает ее покрасневшие глаза.

– Ты расстроилась из-за меня? Я найду работу, мама, все будет хорошо!

– Я злюсь. Меня бесит, что с нами все это происходит. Надоело барахтаться в трясине проблем. Душит какая-то беспросветность нашей жизни. Я даже не могу сосредоточиться на работе.

– А я думала, ты уже вовсю пишешь продолжение истории любви Софии и Танги!

– Они меня тоже бесят. Я убила Танги. В ближайшие недели Софию ничего хорошего не ждет. Прощай мир розовых пони, добро пожаловать в суровую реальность.

Матильда с удивлением уставилась на маму.

– Ты убила Танги? Но ведь…

– Мое перо больше не способно родить новую страницу их счастливого романа. Мне его не хватает. Оптимистка из меня так себе, но и притворяться в собственной книге я тоже не хочу.

– И мне его не хватает… – вздохнула Матильда. – Но надо идти вперед, даже если сложно.

– …

– Твой соус восхитительно пахнет, мама. Спасибо за ньокки. Давай поедим.

Мягким движением Матильда вытирает слезу с бледной щеки матери, затем накрывает на стол в гостиной и включает телевизор – экран оживает на том же канале, который она смотрела в последний раз. Ведущий что-то горячо обсуждает с гостем. Матильда невольно прислушивается и цепляется взглядом за картинку на экране.

– О нет, дорогая, – восклицает Кандис, войдя в комнату. – Обойдемся без обзора мировых несчастий…

– Мама, послушай! Это невероятно интересно.

В репортаже журналист беседует с парой пожилых пекарей-кондитеров, которые активно ищут покупателя для своего деревенского предприятия. Место выглядит очаровательно. Внезапно ощутив прилив возбуждения, Матильда хватает маму за руку, чтобы привлечь ее внимание. Идея открыть собственную кондитерскую никогда не приходила ей в голову, но после этого репортажа она всерьез задумалась об этом.

– Ты словно пес, почуявший сладкую косточку, – шутит Кандис. – Что задумала?

– Они продают магазин и дом. Может, попытаем счастья? Что думаешь?

– Мы? – в недоумении спрашивает Кандис. – Почему «мы»? Я ни кондитер, ни бизнесвумен.

– Ты могла бы отправить Софию за город на восстановление…

– Но… моя-то жизнь здесь, Матильда, а не в крошечной деревушке в О-де-Франс[1], где я никого не знаю!

– Жизнь? Какая жизнь, мама? Ты ничего не делаешь, только киснешь перед компьютером. Каждый день твердишь, что больше не можешь писать, что все напоминает об отце и как это тяжело. Тебе не кажется, что мы могли бы попробовать построить новую жизнь? В другом месте?

Матильда в упор смотрит на маму. Та, в свою очередь, с изумлением разглядывает дочь. Сама того не желая, Матильда повысила тон, позволив себе резкие высказывания. Их отношения всегда объединяла особая близость; вместе с отцом они составляли сплоченное трио, и больше им никто не был нужен. Еще в юном возрасте Матильда поняла, что слегка отличается от других. Она не избегала людей, но никогда по-настоящему не испытывала потребности в широком круге общения. Немногочисленные приятельские отношения, завязанные в школе, сошли на нет сразу после ее окончания. Узкого семейного круга, в котором она росла, было более чем достаточно. После смерти отца они с мамой сплотились еще сильнее. Вдвоем, единым фронтом, противостояли жизненным невзгодам, стараясь удержаться на плаву. И мысль о том, что мама откажется участвовать в этой авантюре, просто не приходила Матильде в голову.

– Мама, я…

– Это где конкретно? – прерывает ее Кандис.

– Сейчас гляну.

Жадно поглощая ньокки, Матильда быстро заходит на сайт телевизионного канала и принимается бегло просматривать информацию на экране. Мама, сидя напротив, не отрывает от нее взгляда и почти не притрагивается к еде.

– Вот вся информация, – сообщает Матильда и обходит стол, чтобы устроиться с ноутбуком рядом с мамой. – Пекарня находится в деревне недалеко от Камбре, в департаменте Нор[2]. Площадь больше ста квадратных метров! Какой невероятный потенциал! Они даже основали чайный салон, остается лишь привести в порядок кровлю. Это бывший фермерский двор с домом… Ого! Сто пятьдесят квадратных метров! У тебя будет огромное рабочее пространство, а я смогла бы открыть кондитерскую мастерскую.

Кандис сосредоточенно смотрит на экран. Зеленые глаза перебегают с одной картинки на другую, брови то удивленно вскидываются, то хмурятся. Привычным движением она то и дело заправляет за ухо строптивый каштановый локон объемного каре, нахально падающий на глаза. Матильда не может сдержать улыбки. Прекрасно зная маму, она понимает значение этого жеста: ее «нет» еще не окончательное.

– Это цена, да? – спрашивает Кандис.

– Да! Представляешь? Почти даром… Осилим?

Матильда переступает с ноги на ногу, слегка пританцовывая и уже представляя себя на каждой картинке, что отражается на экране. Давно она не испытывала такого воодушевления. Кандис, напротив, сдерживается. Она по-прежнему не отрывает взгляда от монитора и тщательно изучает информацию, взвешивая все «за» и «против».

– Ну что, мам? – решается поторопить ее Матильда. – Твое мнение?

Кандис поворачивается к дочери с легкой улыбкой на губах; в ее глазах появился новый, незнакомый блеск.

– Ну что ж, позвони продавцам и узнай подробности…

Поток подхватывает меня и быстро выносит на ступени лестницы, ведущей на улицу. До часа пик еще далеко, а метро уже кишит людьми, спешащими покинуть подземку и вдохнуть наконец свежий воздух. Загипнотизированная этой бесконечной каруселью, я смотрю на толпу и никого не вижу. День чудесный, по-особенному сияющий для этого времени года, но, кажется, наслаждаются им только туристы. С телефонами в руках они увековечивают свое присутствие на каждом перекрестке, умело позируя для постановочных селфи, которые наверняка будут отретушированы, прежде чем попасть в социальные сети. Но когда я приближаюсь к зеленому островку парка, мое внимание уже привлекают детишки. Мамочки с улыбками облегченно вздыхают, отпуская отпрысков поиграть на площадке. Крики, визги, радостные возгласы малышей им не мешают: они умудряются читать и одновременно присматривать за своими чадами.