* * *

Асю с Семой я отправил в «Приморскую» к остальным первым извозчиком, а сам, с ящиком, поехал к Ершову.

— Барон был не против, если я его заберу, — сообщил я, отдавая то, что осталось от Кузи. — Но я понимаю, протокол. Отдаю вам, как положено, на изучение. Как освободитесь, дайте знать, и я его заберу.

— Если мы ничего не сможем вытянуть из него ничего для расследования, сообщу, — кивнул Ершов.

В «Приморскую» я приехал уже довольно поздним вечером. Четверо ждали меня в номере у Вари, Сема спал в кресле. Я рассказал коротко о том, чем все закончилось, а потом пошел спать.

Два дня мы спали, ели, ходили по набережной и ждали открытия Лавки. А первого октября мы вышли из «Приморской» в восьмом часу, погрузились в экипаж и поехали.

Дом открылся с угла. Он был больше. Окна я не считал, я просто видел, что крыша поднялась над соседними на полэтажа выше, чем было две недели назад, а фасад стал шире на один простенок. Сема сказал: «Ого». Зоя ничего не сказала.

Дверь открылась сама, когда до крыльца оставалось три шага.

[Наконец-то. Милый, я вас уже так жду! Заходите, заходите все, ноги вытирайте, у меня новый порог.]

Внутри пахло свежим деревом, лесопилкой, и чем-то теплым. Первый зал был на месте. Лиза на стене, Хоня на прилавке, полки с товаром.

[Ну, рассказывайте. Что было? Я две недели с вами не была, у меня руки были заняты. Что это за ящик? Сема, ты похудел, тебя там не кормили? Я же говорила: кушай сколько потребуется!]

— Хозяюшка, — сказал Сема, — я ел.

[Я вижу, как ты ел.]

Варя засмеялась.

— Было много чего, Лад, — начал я. — Будет что рассказать. Но сейчас не это главное. Ты как?

[Я в порядке. Я лучше, чем в порядке, на самом деле. Но сначала то, что ты хотел.]

— Комната якоря?

[Открылась. Дверь у мастерской. Только слушай меня внимательно: это не на час. Там все просело, и настроить это быстро не выйдет. Это надолго.]

— Надолго, — переспросила Ася. — Это сколько?

[Я не знаю. Дни.]

Я кивнул и повернулся к своим.

— Меня не ждите. Разбирайте вещи, обустраивайтесь. Через три дня свадьба, готовьтесь к ней. Если не выйду к свадьбе — попросите у Коли и Лары за меня прощения.

— Иди, — сказала Варя.

— Мы справимся, — поддержала Ася. — Иди, спасай ее.

Дверь была там, где сказала Лавка: в коридоре у мастерской. Простая, крашеная, с медной ручкой. Я открыл ее и комнаты не увидел. За дверью сразу начиналась лестница.

Винтовая, кирпичная, узкая, с перилами из того же кирпича, что и стены. Ламп не было, но я спустился на три ступени, темнота осталась, а ступени я различал, каждую. Будто дом показывал мне свое: хозяину положено.

[Иди. Я тебя держу.]

Я спускался. Виток, еще виток, еще. Кирпич под рукой был сухой, теплый, свой, тот же, что в стенах зала. Это не менялось, хотя по моему счету я давно ушел ниже фундамента, ниже мостовой, ниже подвалов соседних домов. На десятом витке я перестал считать. На каком-то из следующих ступени кончились.

Площадка была небольшая: шага четыре вдоль перил и шаг в глубину. Перила каменные, по пояс, а за ними ничего. Чернота, в которую можно было бы бросить камень и не дождаться звука.

А в черноте, напротив площадки, на уровне моих глаз, висело сердце.

Я назвал его так с первой секунды и слова лучше не нашел, хотя по факту это был механизм. Валы, шкивы, тяги, кулачки, маховики, собранные в ком размером с карету.

Все это двигалось: медленно, с паузами, поворачивалось, подтягивалось, отпускало. Железо, темное, кованое, с клепками. Но ни один вал не был прямым, ни одна тяга ровной, и это не было неправильным. Все изгибалось: суставами, утолщениями, узлами, и когда маховик поворачивался, по нему проходило то движение, которое проходит по спине, когда человек дышит.

От него уходили ветви. В стены, во все четыре, и в потолок, в кирпич: десятки, от толщины руки до толщины нити; кирпич будто сросся с ними без единой трещины. А вниз, в черноту, уходили корни, толще ветвей, и терялись в этой тьме куда быстрее, чем по идее должны были.

Прошло несколько секунд, в которые я восторгался этим невероятным устройством, и когда вгляделся внимательнее, то понял, что сердцу было больно.

Ход был неровным. Маховик делал оборот, запинался, стоял, доворачивал. Тяги дергались. Кладка вокруг трех ветвей слева от меня треснула, кирпичи разошлись на палец. В щели дрожала ветвь. И это было лишь самым заметным, помимо этого были десятки, нет, даже сотни признаков того, что сердце уже постепенно рушилось, что деградация якоря вот-вот должна была начаться.

[Да. Я знаю. Не надо так смотреть.]

— Мы затянули.

[Мы очень затянули, милый. Оно могло пойти вниз в любой день. В любой из последних дней. Оно у меня под рукой дрожало все лето, но говорить тебе было незачем, ты и так бежал изо всех сил.]

— Тебе больно?

[Нормально. Терпимо. Это не то, что было с дверью, это другое. Как когда долго несешь тяжелое и некуда переложить. Ничего страшного, раз ты теперь здесь.]

К площадке от сердца тянулась еще одна ветвь. Другого цвета и толщиной с руку. Кончалась она у самых перил плоскостью, положенной горизонтально, в размер столешницы.

Я подошел. На плоскости не было ничего из того, что я ждал: ни рычагов, ни стрелок, ни шкал, ни единого места, которое можно было бы назвать главным или контрольным.

Вся она, от края до края, была покрыта ячейками. Квадратными, треугольными, шестиугольными, пятиугольными, с ладонь и с ноготь, без всякого порядка: крупная рядом с мелкой, треугольник вклинен между двумя квадратами, в углу россыпь шестиугольников сотами. Их были сотни.

— И что мне с этим делать? — спросил я. — Где наставление? Инструкция? Я найду это в новой библиотеке?

[Не волнуйся. Когда комната открылась, я вспомнила. Все вспомнила: Сергей Михайлович спускался сюда, вставал перед этим столом. Вспомнила, что он делал руками. Столько лет не помнила, а теперь помню, будто это было вчера. Я тебе покажу. Только это небыстро, и прерваться будет нельзя: как начнем, так до конца.]

— Показывай.

Я положил руки на панель. Ячейки под ладонями были теплые. Под каждой что-то жило.

[Это как пианино. Только у пианино восемьдесят восемь клавиш, а здесь их несколько сотен, и сыграть надо правильно. Не бойся. Я буду тебя направлять, а потом ты постепенно сам начнешь понимать, что тут и куда. Начинай с той, что под левым мизинцем.]

Я нажал.

* * *

— Точно все?

[Все. Все, милый. Можешь убрать руки.]

Я убрал. Руки не сразу разогнулись, пальцы помнили ячейки. Мне пришлось пару раз сжать и разжать кулаки, чтобы они снова стали моими. Потом я поднял голову.

Маховик шел ровно. Оборот, оборот, оборот, без запинки, без рывка, тяги за ним двигались, как им положено. Кладка у трех ветвей слева была целая: ни щели, ни разошедшихся кирпичей, ни дрожи. Я поднес ладонь к ближней ветви, не касаясь. Тепло было ровное.