— Спасибо.

— Марк, — сказал я. — Сегодня вечером. У нас, в квартире. Приходите с Азалией, отметим приезд ребят.

— Придем. — Он взглянул на Николая. — А что там была за новость?

— Обещаешь Азалии не говорить?

— Ой, не, не нужна мне такая радость, — замахал руками Марк, хохотнув. — Она ведь точно будет допытываться, когда узнает, что мы виделись. Лучше скажете сами.

— Договорились.

— Договорились. Петр, можно тебя на пару слов?

Он кивнул мне подбородком в сторону, к стене, где была бочка с водой для тренирующихся. Я отошел с ним. Николай остался под аркой, лицом к двору, где инструктор уже выводил следующих.

Марк зачерпнул воды ковшом, выпил, вылил остаток себе на затылок.

— Сегодня с утра, — сказал он негромко, — дону Эстебану принесли известие. Он должен был отправить его тебе завтра, но, раз ты тут, передам уже я. То самое, которого ты ждал.

— Говори.

— Тот человек пересек границу три дня назад.

Я довольно улыбнулся. Поквитаться с Сото за чужие беды было очень приятно. Но куда больше я ждал возможности вернуть должок за боль свою и своих близких.

Савельев очень сильно пожалеет, что не сдался страже в России.

* * *

Со двора мы ушли, когда инструктор выпустил на песок следующую четверку. Николай молчал до самых ворот и только под аркой не выдержал.

— И о чем это вы шептались у бочки? — спросил он. — Мне в следующий раз отойти еще дальше или сразу заткнуть уши? — И сам же рассмеялся: — Шучу. Не мое дело, я понимаю.

— Служба, — сказал я. — Ждал одну справку, а она пришла раньше срока.

Он кивнул и больше не спрашивал.

— До вечера, — сказал Николай на углу. — Лару приведу пораньше, она с утра рвется к Варе на кухню.

Он свернул к рынку. Я пошел домой.

Справку эту я ждал уже год.

Я следил за Савельевым с того дня, как он исчез из Екатеринграда. Из Грозова много не разглядишь, зато в Магерите дело пошло живее: через посольство шли чужие газеты, сводки и люди, которым было что рассказать. Что-то я узнавал напрямую, что-то приходилось складывать из обрывков.

В последний раз мы с ним виделись прошлым летом, на пустом складе на Обводной. Он пришел туда на костылях и привел Лару с пороховым замком на шее. На прощание Савельев пообещал мне новую встречу. Я пообещал ему то же самое.

Потом его американскую союзницу взяли под Екатеринградом, и своей очереди Савельев дожидаться не захотел. Он ушел за границу и с тех пор колесил по чужим странам.

Ремесло он себе нашел быстро. За плату сводил людей, которым нельзя было встречаться открыто, возил то, что не доверишь почте, и давал советы тем, кто сам до такого не додумался бы. Заказчиков Савельев не перебирал: банда, старая воровская семья или просто человек с деньгами.

Почерк у него при этом не менялся. Он приезжал в город, обрастал знакомыми, подбирал исполнителей, и месяца через два-три в этом городе случалось громкое дело.

За год таких дел набралось пять.

В ноябре в германских землях торговый дом разорился на векселях, которые оказались фальшивыми.

В январе французскому депутату предложили выкупить его собственные письма.

В марте в Римской империи на больших скачках упал фаворит. В сбруе у него нашли артефакт, и ставки в тот день сыграли против всех.

В мае в британском порту подменили застрахованный груз, и страховщику пришлось платить.

В июле винный дом снова во Франции очень дорого заплатил за то, чтобы в его погребах перестало киснуть вино.

Доказательств против Савельева не нашли ни в одном из пяти случаев. Но мне они и не требовались: его переезды ложились на эти месяцы слишком уж точно. Мориарти, да и только. Против книжного, правда, был мелковат.

Встреча, обещанная на складе, оставалась делом времени, и я это понимал. Одного Савельев за этот год бросить не мог: своего счета ко мне. Ноги у него срослись криво на всю жизнь, и виноватым в этом он назначил меня, раз и навсегда.

И раз он переехал иберийскую границу, значит, решил, что время пришло. Наобум он сюда не сунулся бы: знал, где я служу и кто стоит у меня за спиной. Выходит, на этот раз Савельев был уверен, что сочтется со мной. Чем именно он для этого запасся, я понятия не имел.

Зато у меня, признаться, был целый год, чтобы подготовиться и тоже обрасти нужными связями. На складе место и час выбирал он, теперь вести собирался я.

Вообще я мог бы просто сдать его службе безопасности посольства, чтобы его под конвоем отправили в Россию, где его давно ждали. Только мне этого было мало. Из-за этого человека Лару неделю держали взаперти, а еще раньше пытались украсть Николая. За такое я хотел спросить с него сам.

Вечером у нас ужинали вшестером. Новость Лары наконец услышала и Азалия, и первым делом напомнила Варе, что догадалась еще в ресторане.

Следующие дни ушли на посольские знакомства. Въехал Савельев по французскому паспорту, под именем Огюста Лемарешаля. Поселился в поместье графа Гонсало де Сальседо: граф нанял месье Лемарешаля следить за безопасностью своих владений.

Паспорт, что любопытно, вроде как действительно оказался настоящим. Огюст Лемарешаль существовал на самом деле и жил во Франции, только дома его с весны никто не видел. А паспорт его с тех пор исправно пересекал границы.

Дня через три я с утра поднялся к послу. Ставни в кабинете еще не открывали, и Андрей Платонович разбирал почту при лампе.

— Петр Алексеевич! — Он отложил письмо. — Садитесь. Что привело вас?

— Я за справкой, Андрей Платонович. Что вы знаете о графе де Сальседо? Гонсало де Сальседо.

— О Сальседо? — Оболенский улыбнулся. — По должности я сперва обязан спросить, зачем моему эксперту понадобился иберийский граф. Считайте, что спросил. Что запишем в ответ?

— У графа в поместье с недавних пор живет француз, месье Лемарешаль. Нанят следить за безопасностью. — Имя я произнес ровным голосом, без нажима. — Мне этот француз не нравится.

— Вам или посольству?

— Мне. Пока только мне.

— Мне заранее жаль этого француза, — сказал Оболенский с усмешкой. — Дальше не спрашиваю.

— Так что граф, Андрей Платонович?

— Думаю, граф вас разочарует. Служит в палате торгов, без сучка и задоринки: ни скандала, ни долгов, ни племянника на теплом месте. За таких в Магерите ручаются не глядя.

— Так уж и не глядя?

— Я бы сам поручился, спроси вы меня вчера. Сегодня уже подумаю.

Безупречный чиновник и Савельев жили под одной крышей. За целый год Савельев ни разу не поехал куда-то просто так, и в Иберии тем более все не могло быть без подковырки.

— Андрей Платонович, а чем граф занят в ближайшие недели?

— В ближайшие недели? — переспросил Оболенский. — Не понимаю, зачем вам его расписание, но тайны тут нет. Осенние торги. У Палаты это главный месяц в году, а у графа и подавно.

— Что за торги?

— Каждую осень казна распродает то, что набрала за год. Конфискованное, выморочное, взятое за долги. Земля, мебель, лошади, картины. И артефакты, Петр Алексеевич, разумеется. Артефактов там будет много.

— Где их проводят?

— В горах, во дворце, где король проводит лето. Отсюда день пути. Двор к тому времени уже возвращается в столицу, и на последнюю неделю сентября дворец отдают палате. После торгов его закрывают до лета.

— И кто туда ездит?

— Все, у кого есть деньги или надежда на них. Свет, купцы, перекупщики, приезжие из-за границы. Иностранцам, правда, продают не все: часть лотов оставляют для подданных короны, и обид из-за этого каждый год больше, чем из-за цен, но тут уж ничего не поделаешь.

— Спасибо, Андрей Платонович. Этого мне хватит.

— Идите, Петр Алексеевич, — сказал Оболенский и придвинул к себе почту. — И постарайтесь, чтобы про вашего француза я узнал от вас, а не из газет.

К себе я шел не торопясь. Граф, возможно, понятия не имел, кого пустил к себе в дом. Зато я теперь знал, за чем Савельев приехал в Иберию. Оставалось выяснить, какое место на этих торгах он отвел мне.