— И ее силы?

— Вернутся, как я и говорил. Не завтра, конечно. Но к зиме она снова будет выходить на пробежки, я уверен.

Граф сел и минуту глядел на медную бляшку на замше, потом сказал:

— Уверены, что она не будет страдать по своей любимице?

— Конечно, будет, — вздохнул я. — Но любить того, кто ушел, и со временем полюбить другого лучше, чем жить в иллюзии.

Работа заняла почти вдвое меньше времени, чем я закладывал. Петля, перерубавшая слишком резкое потребление энергии легла с первого раза. Я проверил еще раз, вдел медальон в ремешок и понес его сам, не доверяя горничной.

Графиня была в том же кресле, собака на коленях. Я застегнул пряжку у собаки на шее, собака чихнула. Графиня тронула медальон пальцем.

— Теперь крепко?

— Крепко, донья Инес. Теперь не потеряется.

— Спасибо вам. — Она повернула голову к двери. — Мария! Открой ставню. Душно.

Горничная открыла. В комнату вошел свет и уличный шум.

В кабинете граф ждал меня у стола с бумагами в руках.

— Теперь, когда я уверен благодаря вам, что с матерью все будет в порядке, я уничтожу этого Сото! — сказал он с едва сдерживаемым гневом.

— Позволите мне? — у меня неожиданно возникла идея, как можно разрешить ситуацию иначе.

— И что вы с ним сделаете?

— В итоге он предстанет перед судом, конечно, — я пожал плечами. — Но сначала его, скажем так, постигнет карма.

Глава 8

Было уже за полдень, за окном город затихал на сиесту. До шести идти к Южным воротам не имело смысла: Сото, кто бы он ни был, тоже, похоже, где-нибудь спал.

К шести Южные ворота ожили. Из подворотен вынесли столы, на углу разожгли жаровню с каштанами. Мальчишка с корзиной хлеба обошел меня дважды, прежде чем поверил, что я не куплю.

Лавку шорника я нашел по запаху кожи. Над ней, на втором этаже, висела вывеска, свежая, с золотыми буквами: «Анибаль Сото. Возвращение утраченного». Ниже, мельче: «Утешение и помощь». Лестница шла снаружи, вдоль стены.

— Жди здесь, — сказал я Хоне.

Он сел у нижней ступени и подобрал хвост. Торговка каштанами оглядела его, оглядела меня и отодвинула свою жаровню на колесиках на полметра.

Сото открыл сам. Невысокий, лет сорока, с напомаженными волосами и перстнями на обеих руках, в канареечном жилете. Улыбаться он начал раньше, чем разглядел меня, а осмотрев костюм, поклонился ниже, чем следовало.

— Сеньор! Проходите, проходите. Вы по делу или по горю? Я спрашиваю, потому что ко мне приходят с одним из двух, и во втором случае я прошу сначала присесть.

— Я по делу.

— Тогда стоя. — Он засмеялся. — Я возвращаю утраченное, сеньор. Любимцев, по большей части. Собачку, кошку, у одного сеньора был попугай. Утрата не должна быть навсегда, если есть средство. У меня есть.

Приемная была обставлена очень дорого и бестолково: кресла с бахромой, ковер, на стене картина с собакой в облаках. В глубине была дверь, закрытая, и из-за нее слабо, но отчетливо пахло псиной.

— Дом графа де Веласко, — начал я. — Донья Инес. Собачка Пепа, рыжая, с острыми ушами. Весной.

— Да, разумеется, прекрасная семья, прекрасная сеньора. — Улыбка не дрогнула. — Я помню ее горе. И ее радость, когда Пепа вернулась.

— Из какого питомника вы ее взяли?

— Простите?

— Рыжую. Из какого питомника. Или с какого двора.

Он поднял обе руки; перстни блеснули.

— Сеньор, вы меня обижаете. Я не торгую собаками. У меня дар. Я совершаю обряд, и утраченное возвращается. Я не могу вам объяснить, как это происходит, этого никто не может объяснить. Если бы могли, зачем бы я был нужен?

Я прошел мимо него и, не позволив остановить себя телекинезом, открыл дверь в глубине.

— Сеньор! — прикрикнул он.

Комната была без окна. Вдоль стен в два ряда стояли клетки, и в них сидели собаки. Белая болонка, два рыжих коротконогих песика, дог, серая дворняга с обрубленным хвостом, щенки в одной клетке кучей. Пахло так, что я задержал дыхание. Собаки не залаяли, только подняли головы и отвернулись.

У стены был конторский стол. Я выдвинул верхний ящик. Медальоны насыпаны были в него горстью, штук тридцать.

— А теперь ты расскажешь все, без утайки, иначе тебе будет очень и очень нехорошо, — повернулся я к нему, на моей лице отражалась совершенно не наигранная злоба.

— Это запас, — сказал Сото. Голос у него не изменился, только стал быстрее. — Собачки ждут хозяев. Я ведь не знаю, кто придет и с каким горем. У меня должно быть из чего выбирать.

— А это? — Я взял один медальон и повернулся к нему.

— Амулеты. Для успокоения. Горюющий человек не может поверить своему счастью, он спорит сам с собой, он мучается. Амулет снимает это. Он помогает принять чудо. Я это не скрываю, спросите любого моего клиента: все довольны, все спокойны, все…

— Вы знаете, что он еще делает?

— Еще?

— Тянет силы из человека. Еще месяц-два, и донья Инес бы не встала.

Сото открыл рот и закрыл. Улыбка ушла с лица не сразу, а по частям.

— Этого не может быть, — сказал он. — Я их на себе носил. Ничего. Я на жене проверял. Вообще ничего.

— У вас и у вашей жены силы ровно столько, сколько у всех. У доньи Инес больше. На таких ваша вещь садится, как пиявка.

Он уставился на медальон у меня в руке и не мигал.

— Где вы их берете?

— Я…

— Где вы их берете, Сото.

— У Ольмедо. Мастерская за Рыбным рынком, во дворе, там еще бочар. Я не знал, сеньор, клянусь вам, я не знал, я думал, они только…

— Я вам верю. — Я положил медальон в карман. — Потому обвинения в покушении на убийство вы избежите. Но теперь мы с вами идем к альгвасилам. Всего остального, чем вы тут промышляете, хватит лет на двадцать тюрьмы, и я позабочусь, чтобы такой пройдоха как вы, наживающийся на чужом горе, получил сполна. Идем.

Стул полетел в меня вместо ответа. Я успел подставить блок телекинезом. Сото был уже в дверях приемной, потом на лестнице, и я слышал, как он сыплется вниз по ступеням, перепрыгивая через две.

Внизу он закричал, потому что наткнулся на моего питомца.

— Хоня! — крикнул я, выглянув из двери. — К площади его гони!

Я спустился на улицу и пошел следом быстрым шагом.

Сото бежал по середине переулка, расталкивая людей. Хоня парил за ним по воздуху, в метре над мостовой, не особо торопясь. Когда Сото свернул к первому проходному двору, Хоня обогнал его по дуге, сел и показал зубы.

Сото развернулся и побежал дальше по переулку. У второго поворота Хоня снял когтями лоскут с его штанины, не тронув ноги. У третьего ткнул лбом в спину, и Сото проехал на коленях с полметра по камню, ободрав их до крови, вскочил и побежал прямо: в стороны его не пускали. А переулок выходил на площадь, к участку.

Люди за столами вставали. Кто-то засмеялся, кто-то свистнул, кто-то испуганно вскрикнул. Торговка с корзиной апельсинов убрала корзину с дороги и перекричала переулок:

— Чей зверь?

— Мой, — сказал я громко, не сбавляя шага. — А этот человек, что бежит впереди него, зовется Анибаль Сото! Он продает горюющим людям чужих собак и говорит, что это их мертвые вернулись!

Следующая улица была шире, со столами по обеим сторонам, и там Сото попытался нырнуть под стол. Хоня не дал: взял его зубами за жилет на спине и выволок обратно на мостовую.

— Если кому-нибудь из вас этот человек возвращал любимца! — продолжал я вещать, — идите за нами. Альгвасилы вас выслушают сегодня же.

За мной пошли двое. Потом еще женщина с девочкой.

Участок альгвасилов, иберийской стражи, занимал угол площади: желтый дом с решетками на окнах первого этажа и двумя людьми в темно-зеленом у двери.

Сото вбежал по ступеням, оттолкнул одного из двоих и ввалился внутрь с криком, что его убивают. Хоня сел на верхней ступени, в двух метрах от двери, и повернулся к площади.

Я поднялся следом. Старший альгвасил, усатый, в расстегнутом мундире, склонился над Сото. Тот сидел на полу и показывал на дверь.