ПРЕДАТЕЛЬСТВО
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
БЛАГОДАРНОСТИ
ДРУГИЕ КНИГИ ДЖУЛИ МАКЭЛВЕН
ОБ АВТОРЕ
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
ВО ВРЕМЕНИ
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
ВО ВРЕМЕНИ
1
Эдвард Прайс едва не схватил мерзавца — он даже почувствовал кончиками пальцев грубую шерсть рваного мальчишеского пальтишки, когда потянулся, чтобы ухватить тонкую, как кость, руку. Но беспризорник увернулся, крутанув узкими плечами, и, рванув с юношеской энергией, помчался через мощённую булыжником улицу, скользкую от мокрого снега и наледи, оставив Эдварда хватать лишь холодный воздух.
— Эй! — крикнул он. — Стой, вор!
Хотя до начала его дежурства в качестве ночного сторожа оставалось ещё восемь часов, Эдвард бросился вслед за юным преступником, раздражённый тем, что мальчишка уже успел оторваться на приличное расстояние. Более опытный сторож, вероятно, отпустил бы паршивца восвояси, он это понимал. Но Эдвард отслужил на новой работе всего две ночи — нынешняя должна была стать третьей, — и всё ещё был полон светлого рвения новичка, призванного блюсти порядок в Лондоне. Он просто не мог сделать вид, будто ничего не заметил, когда наглый маленький воришка стащил яблоко — пусть даже сморщенное и червивое — с тележки торговца прямо у него на глазах. И уж тем более не тогда, когда сам торговец и не меньше дюжины свидетелей повернулись к нему, ожидая, что он что-нибудь предпримет.
— Стой! Стой, кому говорят! — заревел Эдвард, не сводя глаз с маленькой фигурки, бегущей впереди. Вор лавировал между прохожими и тележками разносчиков с ловкостью человека, которому самое место среди городского преступного люда.
Хотя Эдварду ещё не исполнилось девятнадцати, такой проворностью он не обладал. Преследуя мальчишку, он врезался в три деревянных ящика, сложенных на тротуаре после разгрузки с повозки. Эдвард поморщился, когда ящики рухнули и рейки затрещали, и ему пришлось уворачиваться от картофеля, лука и репы, покатившихся под ноги. Двое здоровенных мужчин, разгружавших повозку, прервали работу лишь затем, чтобы осыпать его проклятиями. Эдвард стиснул зубы и не обратил на них внимания — как и на боль, уже начавшую пульсировать в боку, — и продолжил погоню.
Ему казалось, что он всё-таки нагоняет свою добычу. От радости у него словно прибавилось сил. Эдвард мрачно усмехнулся, когда воришка на бегу оглянулся через плечо и широко раскрыл глаза. Вот и бойся, сопляк.
Шустрый, как лисёнок, мальчишка метнулся вправо, исчезнув с широкой улицы в узком извилистом переулке. Эдвард не стал тратить дыхание — его и без того не хватало, — чтобы приказать двум мужчинам, слонявшимся возле лавки подсвечников, поймать беспризорника, и не стал снова требовать от мальчишки остановиться. Он просто понёсся следом и судорожно вдохнул, когда сапоги попали на ледяную корку поверх грунтовой дороги. Замахав руками, Эдвард всё же сумел удержаться на ногах и не шлёпнуться задницей на землю.
Чёрт побери. Позади засмеялись те двое, но Эдвард лишь крепче стиснул челюсти и снова устремился в погоню. Боль в боку теперь была такой, будто кто-то тыкал в него раскалённой кочергой. Хотя температура держалась около нуля, от усилий он вспотел. Пот собирался под мышками и неприятно стекал вдоль позвоночника.
И всё же он продолжал бежать. Его взгляд был прикован к вору — маленькой тени на фоне полуразрушенных зданий и разбитой мостовой. Эдвард не мог сказать, в какой именно момент до него дошло, что вокруг почти никого нет. Он загнал мальчишку в один из самых захудалых районов Лондона. Посреди улицы тянулся узкий неухоженный сквер с мёртвыми деревьями, жалкое подобие площади для бедняков. По обе стороны возвышались четырёх- и пятиэтажные дома; окна в них были либо заколочены, либо разбиты, и осколки стекла торчали, словно зазубренные зубы. Снег заметал ступени и крыльца, скапливался в тёмных углах и был испачкан отвратительными жёлтыми и коричневыми пятнами. Хотя ещё было утро, заброшенные здания отбрасывали на площадь глубокие синевато-серые тени. На затылке у Эдварда тревожно зашевелились волоски.
Да ну к чёрту. Эдвард замедлил бег и, пошатываясь, остановился, жадно втягивая холодный воздух и уже собираясь прекратить погоню. Он тяжело сглотнул, беспокойно поводя глазами по сторонам. В Лондоне, как говорится, и кошкой не размахнёшь, чтобы кого-нибудь не задеть, поэтому оказаться в таком пустынном и тихом уголке города было весьма странно. Слышалось лишь воркование голубей на карнизах крыш да хлопанье занавесок, которые ветер трепал в пустых оконных проёмах. И ещё — стук его собственных шагов и хриплое дыхание.
Воришка оглянулся, самоуверенно ухмыльнулся, затем взбежал по ступенькам здания на другой стороне площади и нырнул в открытую дверь.
Эдварда захлестнул гнев. Откровенная наглость воришки вновь подстегнула угасавшую решимость. Лёгкие всё ещё нестерпимо горели, а боль в боку не утихла, но он заставил себя двинуться вперёд, переходя то на бег, то на тяжёлую трусцу. Через мгновение он уже взлетел по короткой лестнице и пересёк порог. Только оказавшись внутри, Эдвард понял, что здание — давно заброшенная католическая церковь. Притвор был пуст; две каменные чаши для святой воды, высеченные в гранитных стенах, давно высохли и затянулись паутиной. По плитам пола у входа растеклись лужи, теперь схваченные льдом.
Тяжело дыша, Эдвард толкнул распашные двери и под визг петель ворвался в неф. Как и притвор, неф был лишён всех папистских украшений. Скамьи и настенные таблички убрали, алтарная часть была совершенно пуста. Высоко под сводами ворковали голуби, устроившие гнёзда в нишах. Сквозь узкие стрельчатые витражи просачивался слабый свет, рассыпая по каменным плитам пола радуги; местами плиты были покрыты белой коркой засохшего голубиного помёта.
Эдвард лишь мельком огляделся: всё его внимание было сосредоточено на воре. Он испытал удивление и торжество, приблизившись к своей добыче и увидев, что мальчишка застыл посреди помещения. Тот озирался, и Эдвард заметил, что дерзкая улыбка исчезла. Теперь маленькое лицо было напряжено, а глаза округлились почти от ужаса. И всё же Эдварду даже не пришло в голову, что ужас мальчишки вызван вовсе не близкой поимкой, пока его взгляд не опустился туда, где стоял сорванец.
— Боже милостивый… — Эдвард резко остановился, споткнувшись, и дыхание болезненно застряло в горле.
На одно мгновение ему показалось, что несчастный, лежавший на полу, — восковая фигура вроде тех, которые Мари Тюссо показывала на своих передвижных выставках, и, быть может, её притащили сюда школьники ради шутки. Только кого здесь было разыгрывать?
Мужчина был наг. Его кожа почти посинела, а волосы на теле серебрились от инея. Смерть не была для Эдварда чем-то незнакомым. Две ночи назад, в первое своё дежурство, именно он обнаружил беднягу, насмерть замёрзшего возле кофейни через дорогу от собора Святого Павла.
Но это… это…
Потрясённый взгляд Эдварда скользнул по лицу мертвеца — опухшему и словно застывшему в беззвучном крике. Сторож попытался подавить дрожь, но не сумел.
Кто-то вырезал старику язык.
2
Когда-то эта церковь, должно быть, была прекрасна — плавные арки, мраморные колонны, тонкая работа мастеров. Но теперь, подумал Сэм Келли, она казалась выпотрошенной, словно кто-то выскреб из неё внутренности: исчезли скамьи, алтарь, религиозные статуи и свечи. Скорее всего, церковь вместе с прихожанами покинула эти унылые улицы ради более благополучных районов Лондона. Или, точнее, ради кварталов, где жило больше ирландцев и, следовательно, католиков. Сэм понимал. Сын ирландских иммигрантов, он провёл детство на улицах и площадях, где звучали весёлый ирландский говор и пьяные вопли; последние могли закончиться либо жестокой дракой на кулаках, либо смехом и дружескими хлопками по спине.
