Антитела «переползли» со старшего на младшего. Он лежал теперь где-то в кувезе (меня туда не пускали), смуглый и чёрненький, похожий на цыганёнка, растравляя мою душу своими удаленными криками и заставляя молоко, как заговоренное, струиться в два ручейка по застиранной больничной «ночнушке»…

Билирубин рос, пока не вырос до страшной цифры. Врачи тихонько переговаривались, и я с трудом разбирала, что еще немного, и впору будет диагностировать какой-то «шок». Нас не выписывали, пугали тяжелыми последствиями и убеждали поставить какую-то капельницу. Эта капельница была дорогостоящая, препарат для неё продавался здесь же, в аптеке на первом этаже. Мы собирались приобрести его – ведь наш ведущий педиатр заявил, что нельзя медлить, – когда очередной профессорский обход всё поменял. Нестарая дама-профессор с добрыми грустными глазами сообщила, что они уже намеревались вколоть Павлику первую ампулу препарата, используя лекарство из больничных запасов, но передумали. Как объяснила профессор, волосики младенца оказались слишком густыми, и они не нашли вену на головке, а обрить висок не захотели. Объяснение неуклюжее, но наш ведущий педиатр отлично дополнил его, заметив вскользь, что последствия капельницы могли быть любыми, «вплоть до потери ребёнка». Мне хватило этого аргумента.

«Под вашу ответственность» – эту фразу слышит каждый родитель хотя бы раз за всю жизнь. К этой фразе нужно быть готовым. И когда у моего сына Володи, четырехлетнего малыша, оказались плохие результаты прививок Манту и Пирке, я тоже взяла на себя ответственность, выбросив в урну поганый «Изониазид», выданный нам в тубдиспансере, и стала повышать сопротивляемость организма ребёнка витаминами, воздушными и солнечными ваннами. Врачиха в тубдиспансере удивлялась спустя год: как это у мальчика не упало зрение? А работа почек почему не ухудшилась? «Изониазид» вообще прописывают только в самом крайнем случае! Надо полагать, когда уже харкают кровью. Одной моей знакомой его прописали именно на этой стадии.

В истории с Павликом ответственность взяли на себя врачи. Почему же меня потом так долго не отпускала эта капельница, почему снилась параллельная реальность, в которой капельницу всё же поставили, и она сыграла свою благотворную роль? Чёрт знает почему.

Понимала ли я тогда, насколько всё серьёзно? Вряд ли. Мне хотелось поскорее вернуться домой – с Павликом, с цветами и с подарками! Хотелось увидеть и обнять Володю, подросшего за полтора месяца, показать ему братика, выйти на прогулку с обоими своими мальчуганами…

При этом Павлик чувствовал себя хорошо, он был живенький. Но меня к нему не пускали, принимали только сцеженное молоко. Просили приносить побольше: ребёночек постоянно просит кушать, а поскольку он самый тощий среди доношенных детей, то ограничений в питании нет. И я ежеминутно сцеживалась. Прямо вдоль стены в коридоре стояли столы с механическими «доильными аппаратами». Теперь я бессменно торчала в очереди к этим агрегатам, чтобы добыть побольше молока. А потом относила бутылочки на детский пост, и подолгу стояла там, и слёзно просила пустить меня к Павлику.

Наконец, мне его отдали. Ночью, едва успела задремать – в палату резко вошли, хлопнув дверью (я мгновенно проснулась и села), в темноте сунули мне что-то сладкое, хнычущее, шевелящее ручками, и ушли. Наверное, поступили так, чтобы я отвязалась от медсестёр и не ходила за ними несчастным привидением.

Я держала на руках Павлика и не могла поверить, что он здесь, со мной, тихонько дышит и иногда чуть улыбается правым краешком ротика.

Так и просидела всю ночь: невозможно было расстаться, положить его в кроватку.

Впрочем, однажды, когда Павлику было пять дней, я отдала его «на хранение» на детский пост, под присмотр медсестры. Отдала вместе с бутылочкой сцеженного молока, а сама улизнула из клиники. Явился Алексей – это было в День Победы, – и мы отправились гулять.

Пешком дошли от Васильевского острова до Дворцовой площади. Небольшое вроде расстояние… Я еле волочила ноги, и, наверное, нелепо смотрелась среди праздничной толпы в своих стареньких спортивных штанах и в майке. Но мне тогда казалось, что это – полноценная воскресная прогулка, просто выход в свет, и я уже знала, что навсегда запомню и этот день, и всё, что окружало меня тогда.

По Дворцовой площади маршировали курсанты, строились «коробки» с манекенными красавцами в формах разных силовых ведомств. Было по-летнему тепло, но не жарко. И вдруг так захотелось на море!

Когда мы вернулись в клинику, меня нашла дежурная врач, выказала недовольство по поводу длительного отсутствия и сообщила радостную новость: у Павлика стал снижаться билирубин.

Значит, скоро нас отпустят, обрадовалась я. Ведь теперь всё хорошо! Угроза миновала, и можно забыть о пережитом ужасе. Забыть навсегда.

Накануне выписки Алексей, придя нас навестить, просто сразил меня наповал, показав новенький сотовый телефон и сообщив, что «ввязался в бизнес»:

– Буду молодых подонков «крышевать»! Тут двое малолеток выиграли в автоматы кучу денег, свою фирму открыли. Боятся буквально всех, по знакомству ко мне обратились. Сейчас поеду с ними по точкам собирать выручку, потом – в банк. Впечатляет, а? – похвастал он.

Действительно, Алексей был в новенькой полевой форме (ни разу не видела, чтобы муж надевал её по службе), а на поясе красовались кобура и наручники.

– Теперь хорошо заживём, – обещал мне «сладкую жизнь» любимый. – А как переедем от твоей матери, так и ссоры прекратятся. Не грусти, киса! Сынок тебя заждался, скоро домой.

Действительно, скоро домой – а там и переезд! К тому же, если верить Алексею, мы теперь будем богаты, и я смогу, как Жанна, «вкручивать лампочки» женщинам в универсаме и в поликлинике, что у меня муж – олигарх! В тот день я легла спать пораньше: настолько не хотелось утерять, расплескать чувство радости…

Но оказалось – радости столько, что можно не экономить. Только стала засыпать, как в новую, недавно отремонтированную палату, куда меня переселили на одиннадцатый день, вошли, топая, какие-то люди, зажгли свет. Ввезли на каталке мою новую соседку, вкатили кроватку со спящим младенцем.

Бледная, измученная женщина всмотрелась в меня, и лицо её осветилось искренней радостью:

– Вика, ты? А где твоё чудо?

Это была Ася, та самая, которая никак не могла родить жизнеспособного ребёнка! Да, она – с живой, розовой, упитанной девочкой, которую тут же отдали матери, поскольку у врачей малышка беспокойства не вызывала.

Я обрадовалась Асе, как родной. Значит, Бог всё-таки слышит наши просьбы? Тогда и у нас с Павликом всё будет хорошо!

Вскоре мы переехали в свою собственную квартиру. Родители Алексея и моя мама добровольно разъехались по однокомнатным квартирам, оставив нас в двухкомнатной – той самой, где три года назад Пашка выломал дверь. Все расходы родители взвалили на себя, а нашей семье подарили новую жизнь. И ни разу нас ничем не попрекнули.

Конечно, жаль, что с квартирой в сталинском доме пришлось расстаться. Отказаться от просторных светлых комнат, от трехметровых потолков, от большой квадратной кухни, где можно было принимать гостей. Всё это мы навсегда утратили, но в то же время покинули ненавистный Кировский район и лишились соседства с домостроительным комбинатом, с его трубами, посылавшими клубы чёрного дыма нам в окна.

Павлик лишь два месяца прожил среди дыма. Но его, как ни странно, ничего не беспокоило: он хорошо кушал, подолгу спал и постоянно улыбался. В таком же благодушном состоянии Павлик пребывал и после переезда.

Поначалу трудно было поверить в новое счастье. Тихая аллея с высотными домами рядом с Удельным парком, район с развитой инфраструктурой вместо промышленного района. Отдельная крошечная «двушка». Муж есть, детей уже двое, хотя мне всего двадцать пять. До полного комплекта не хватает только кошки и собаки. Так у меня же на них аллергия. Значит, нам, пожалуйста, комплект без животных!