– Что, Ирка, твоя подонская сестрица больше не появлялась? – спросила я.

Ирка буркнула, не глядя:

– Пошла ты…

Ну, раз никто не поздравил, то и «отвальную» бывшим подругам можно не устраивать! Я собрала вещи и потащилась к себе на третий этаж. А «подруги» остались внизу со своими животами и склоками.

Девочки с дородового отделения больше не представляли для меня интереса. У них были совершенно другие горизонты и цели, а мне не хотелось оглядываться.

Мама приехала в клинику после работы. Я встречала её на улице в халатике и в тапках. Мамино лицо было озабоченным. Позже оказалось, что в этот день она приняла решение сменить работу, на которой ей задерживали заработную плату и даже по случаю рождения второго внука отказались выдать часть задолженности.

Увидев меня, мама всплеснула руками и стала ругаться: зачем я выползла на улицу, да ещё раздетая, неужели хочу застудиться и помереть, оставив маленьких детей сиротами? Я не возражала; от радости, что вижу маму, я вообще не могла говорить, а только улыбалась, как дурочка, во весь рот. Мы ехали в лифте, и мама продолжала меня отчитывать. Когда дошли до палаты, появилась медсестра, которая несла мне малыша. Он был без чепчика и со свободными ручками – в соответствии с «бреднями» педиатров (я вспомнила слова Ольги), с тёмными настороженными глазками и длинными чёрными волосами, торчащими вверх, как будто их специально так зачесали и уложили.

– Это он? – воскликнула мама, и лицо её совершенно преобразилось. – Боже мой, какой сладенький!

И она снова всплеснула руками, удивляясь, не веря, что такое чудо сейчас отдадут её дочери.

Конечно, вопрос: «Как назовёте сына?» – в те дни задавали все.

И мне, и Алексею нравилось имя Павел. Но прежде, когда заходила речь о выборе имени, Алексей открещивался:

– Чтобы нашего ребёнка звали, как Рыжего? Никогда!

– Ну, чем плох Рыжий? – возражала я. – Хороший человек…

– Вертел я твоего «хорошего». Вредитель! – Алексей всё не мог забыть сломанный косяк двери в родительской квартире.

Вздохнув, я замолкала…

Алексей позвонил после маминого прихода.

– На работе спросили, какому Ангелу-хранителю свечку поставить. Я сказал, что назвал сына Павлом! – в его голосе мне послышался вызов.

– Ну, и хорошо.

Позвонила Пашке, обрадовала. Взяла с него слова, что он обязательно приедет к нам в гости.

– А всё-таки правильно вы сделали, назвав ребятёнка в честь меня! – прочувствованно, не без самодовольства изрёк Рыжий. – Я, ёжки-матрёшки, человек везучий! Стало быть, и у мальчишки будет всё хорошо.

Павлик жил на свете лишь сутки, а меня терзало постоянно растущее чувство голода. В роддоме новых мамаш не ставили «на довольствие» в первый день. Да и на второй день «новичков» кормили хуже прочих – по принципу «дедовщины». Вернее, «бабовщины». Только в роддоме такие порядки устанавливает не «личный состав», а персонал. По принципу «бабовщины», после родов я оказалась в самой плохой, продуваемой палате, на кровати с сеткой, напоминавшей горб верблюда, – а ближе к выписке переместилась уже в палату идеальную, на кровать с подъемной спинкой и пружинным матрасом.

Но голод оказался хуже прочих неудобств. Он всё разрастался, и скоро вытеснил прочее, даже резкие боли внизу живота (это ткани стремительно сокращались, возвращаясь в первоначальную форму). Но я терпела, и только обкусывала изнутри нижнюю губу – привычка, оставшаяся с детства.

А Павлик кричал. Он ещё не научился достойно переносить чувство голода, которое обрушилось на него, едва родившегося.

Молоко у молодой матери вырабатывается на третий день после родов; считается, что первые два дня ребёночек безмятежно спит, не испытывая дискомфорта… Павлик понятия не имел, на какой день ему положено проголодаться, и не хотел считаться с этим графиком. И он кричал – тоненько и жалко, как котёнок. Я укачивала его на руках и думала: если мой ребёнок – такой рано поспевающий, с первых часов жизни требующий полноценной пищи, – то, наверное, и молоко у меня должно прийти раньше, чем у всех! Оно уже просто обязано было прийти! Однако чуда не происходило: я устала и больше суток не ела, – тут не то, что молоко, даже молозиво, жиденькая желтая водичка, не просочится.

Что же делать?

Осторожно положив орущего Павлика в кроватку, я вышла за дверь, и, миновав два поворота длинного и широкого, как улица, коридора, из-за угла напала на медсестру, преспокойно катившую столик, на котором стоял поднос с бутылочками (точнее, с крошечными пузырьками). Это был искусственный прикорм; я знала, что его дают одной новорожденной девочке, поскольку грудь её мамаши и на шестой день девочкиной жизни была пуста и висела, как флаг покорённой державы.

Я внезапно выросла перед медсестрой, почти наскочила на неё, и схватила с подноса сразу четыре бутылочки, по две в каждую руку. От неожиданности она сначала растерялась и чуть не упустила прикорм, но, быстро сориентировавшись, заорала: «Вам не положено!» – и принялась вырывать у меня бутылочки. Помню, она пугала меня главврачом. Но я отвоевала свою добычу, оттолкнула жертву и побежала – ну, почти побежала, удивив не только медсестру, но и ползущую мимо по стеночке роженицу.

Я добралась до своей палаты, заперла дверь, сунув в дверную ручку ножку стула (так дежурные по классу запирали в советской школе дверь на переменах), и скормила две бутылочки Павлику, а оставшиеся две выпила сама.

Пятьдесят граммов странной на вкус, скорее противной, нежели съедобной жидкости, подогретые моей волей к жизни, преобразовались в несколько клейких капель почти полноценного молока, которые Павлик с жадностью выпил, безжалостно изжевав оба моих соска. Впрочем, процесс уже сдвинулся с мертвой точки, а частный маленький молокозавод, прекратив забастовку, начал свою работу, и с тех пор бесперебойно снабжал стремительно растущего «таракашку» горячей пищей.

Как мучительны были первые кормежки! Павлик впивался в меня беззубым ротиком так яростно, что кровоточащий сосок потом приходилось мазать зелёнкой. Он трепал мою грудь и при этом смотрел на меня (интересно, видел ли что-то, кроме мутного пятна? распознавал ли черты матери?) взыскательным тёмным, почти черным глазком. Потом засыпал, почмокивая, у меня на руках…

Через два дня после Павлика роддом наводнился детскими криками. Мы упредили «родильный бум». Я слышала, как акушерки жаловались друг другу:

– Опять завезли свежих деток! Столько нарожали – рук не хватает!

И действительно, в каждой руке у них было по два младенца. И они виртуозно их перекладывали с пеленальников в каталки, на которых эти сокровища – сразу по восемь штук – развозили мамам.

Я теперь была не единственной в обшарпанной палате. У меня разом появились четыре соседки, которые потихоньку приходили в себя, ежеминутно сцеживались и терпеливо ждали, когда им принесут младенцев. Наконец, их принесли и раздали матерям, причём одной Лене выдали даже двух, совершенно одинаковых!

– Теперь точно комбинат квартиру даст, – торжествуя, говорила Лена. – У меня дома дочурка, и вот, полюбуйтесь – эти! Теперь пусть только попробуют не дать – я на будущий год сюда приеду! И вернусь с тройней.

Пятеро младенцев в палате кричали на разные лады, демонстрировали каждый свой характер, а я, отвернувшись к стенке, глотала слёзы, чужая на празднике жизни.

У меня забрали Павлика.

Он лежал теперь в педиатрическом отделении, в кувезе для «доращивания» таких вот «таракашек», рано появившихся на свет, самых нетерпеливых и требовательных. И просыпался без меня, и кричал так, что мое сердце – нет, не разрывалось, оно целиком неслось от меня прочь, выскочив из груди, – туда, на крики.

Каждый день Павлика обследовали. Что-то пошло не так, это я уже знала точно. Чего-то ему не хватало – или чего-то было в переизбытке? Наконец, мне сообщили, чего именно: билирубина, его показатель в десять раз превышал допустимую норму. Так сказалось то, что у меня был отрицательный резус-фактор, а у Павлика, как у его папы и старшего брата – положительный. И то, что после рождения Володи мне не сделали какой-то необходимый укол. Нет, врачи не обязаны его делать (укол ведь платный), но могли хоть подсказать, разъяснить, сориентировать! Могли, поскольку это был их профиль (Володя родился в «антирезусном» роддоме).