Пашка, непривычно тихий и строгий, подсадил меня в машину, поцеловал в макушку.

– Ты, это, – проговорил он, запинаясь, – позвони мне вечером. Отец, он, это… думаешь, я не понимаю, что ли.

Я кивнула.

И не позвонила Пашке – ни вечером, ни в последующие девять дней…

Смерть отца – разлом опоры, крушение потолочной балки. Сначала оглушает боль, потом проявляются последствия травмы: слабость, беспомощность. А когда возвращаешься к жизни, понимаешь, что крышу чинить придётся не кому-нибудь, а тебе. Но ты в этом ничего не смыслишь: и руки-крюки, и сил маловато. Да и папа не научил, берёг от жизни, всё делал сам. И вот стоишь и чешешь затылок, соображая: как же теперь, без папы?

Я изменилась за короткое время. Мир вокруг тоже изменился. Будущее стало определённее и суровее, настоящее – теснее и приглушённее.

Кстати, у моего отца не было никакого инсульта. Он, здоровяк и крепыш, собирался, как Поль Брэгг, погибнуть в девяносто, занимаясь сёрфингом. Его сбила машина в квартале от нашего дома, когда он шёл на службу.

У папы, послевоенного мальчишки, не было одного глаза, поэтому он не заметил машины. Заплаканный водитель уверял, что пешеход посмотрел прямо на него и шагнул под колёса.

Возможно, трагедии бы не случилось, если бы мама, как всегда, шла рядом, держа его за руку. Но он попросил маму вернуться домой, так как вспомнил, что забыл открыть балконную дверь.

Да, если бы не эта чёртова ранняя апрельская жара…

Я часто возвращалась мыслями в тот день, накануне. Разговаривала с отцом, сидевшим рядом со мной. Ответы придумывала сама. Мне казалось, что нужный ответ расставит всё по местам.

Мама, неестественно оживлённая, многословная, пыталась понять и принять случившееся, будто проходила сжатый учебный курс для вдов, осваиваясь в новой роли. Она по десятому кругу рассказывала всем, кто приходил выразить соболезнования, как они с папой впервые встретились в командировке, и как через полгода он приехал к ней насовсем. Я узнала много фактов, касавшихся моей семьи, которыми прежде не интересовалась.

Лёшка постоянно находился рядом. Я часто заставала его беседующим с мамой. Его родители тоже поддерживали нас.

Мы переехали к маме: съёмная квартира была теперь не по карману. Вялотекущее бытие семейства, пережившего невосполнимую утрату, протекавшее за плотными шторами, отличалось от скачкообразной жизни на Пушкинской.

Где прежняя я, где Пашка, где наши бесшабашные посиделки? Развеяны, как клочки разорванной хулиганами афиши, по моему старому району – Автово, по его проходным дворам с огромными арками и однотипными «сталинками» и «брежневками». Я теперь вновь здесь живу! Комната в коммуналке в двух шагах от Невского вскоре превратилась в полузабытый сон.

Пашка к нам иногда заглядывал. Он вносил умеренное, не раздражающее оживление в тихие вечера. Даже мама грустно улыбалась ему.

Уныние затягивало меня, и бороться с ним не хотелось. Депрессия – нормальная реакция на смерть одного из родителей, говорила я, когда кто-то пытался меня «расшевелить».

И вдруг произошла история, взбаламутившая наш маленький аквариум и чуть не рассорившая Алексея с Пашкой навеки. Во всяком случае, территория отчуждения между ними точно возникла. С прежней безоглядной молодой и дурашливой дружбой было покончено навсегда.

Лето 1998-го было отмечено важным историческим событием: в Санкт-Петербург вернулись «царские кости». Помню споры в прессе и на службе по поводу подлинности найденных в Екатеринбурге костных фрагментов и своё почти полное равнодушие к этим обсуждениям. События собственной жизни, произошедшие за год – начало службы, замужество, гибель отца – вытеснили из моего перегруженного мирка всё внешнее, глобальное, историческое.

Это сейчас мне интересно: были ли царские похороны грандиозным историческим событием, или ошибкой, а то и фальсификацией? А если да, то чьи останки торжественно проплывали в гробах мимо нас, застывших на лётном поле аэропорта Пулково в парадной милицейской форме?

– Меня показали по телевизору! – хвастался Пашка. – Я в кадре мелькнул.

Мне оставалось только завидовать, поскольку сама я не попала в прицел видеокамеры. Зато Пашка на работе чуть ли не раздавал автографы.

Незадолго до прибытия останков царской семьи в последнюю обитель у Пашки завелась очередная «девчонка», – с нею он и попал на телевизионный экран. Капитан юстиции, старший следователь, «а-бал-ден-ная», – Гришка её увёл у милицейского бугра, который пообещал Гришку «урыть». (Действительно, ревнивый монстр создал моему другу проблемы по службе, из которых тот весьма грациозно выпутался.) Эта «а-бал-ден-ная» Галка мне не то, чтобы не понравилась, просто к ней нужно было привыкнуть. У неё были тонкие губы и холодные голубые глаза, пышные волосы цвета мёда и неплохая фигура, но заурядное лицо. Со мной и Алексеем Галя держалась натянуто, не стремилась понравиться, подружиться. Мне казалось, что Галя словно отрезает, оттирает весёлого друга от нас с Лёшкой. Проблема заключалась в том, что Пашка был единственным нашим общим другом…

И вдруг позвонила Даша, моя подруга по институту. Примечательно, что Дашу знал и Алексей: она была одноклассницей его двоюродной сестры. Лёшка как-то пошутил: если бы он на выпускном балу у сестры закрутил роман с хорошенькой отличницей, та в свой срок познакомила бы его со мной, так что наша с ним встреча – это судьба, каким боком ни поверни.

– Давай увидимся, – предложила Даша. – Я тоже скоро выйду замуж и уеду. Мой жених собрался на ПМЖ в Германию по еврейской линии.

– Приезжай к нам сейчас, – предложила я. – Съездим на озёра. Искупаемся, лодочку возьмём.

И Даша приехала. Моя мама, по недавно возникшей традиции, отбыла на дачу с родителями мужа.

Мы собирали купальные принадлежности и еду для пикника, когда явился Пашка.

– Ого, кто такая? Почему не знаю? – шепелявя и жуя, поинтересовался он, бесцеремонно разглядывая красивую девушку.

У светло-русой, сероглазой Даши носик был маленький и задорный, и когда она улыбалась, он вздёргивался, и приподнималась верхняя губка, показывая два зубика с детской прорехой между ними. В Дашином исполнении это выглядело очаровательно. Вроде бы глаза у неё были небольшие, и волосы – обычные, негустые, какие встречаются у двух девчонок из трёх. Однако мускулистые юноши, приличного вида мужчины и даже учёные старые пни оборачивались на Дашу. Её тип красоты всегда в моде на западном рынке российских невест. Правда, выбрала Даша еврея с улицы Марата – однако увозил он её в Дюссельдорф.

– Меня зовут Павел, – представился Пашка и протянул Даше руку. – Для близких – Павлушка. Мне двадцать восемь лет.

Мы с Алексеем засмеялись было, но тут же усохли. И дебильное «павлушка», и по-женски бессовестное убавление возраста вызывали плохие предчувствия. Однако мы оба промолчали.

– Даша, – с достоинством произнесла девушка, игнорируя протянутую руку. – А тебе что, действительно двадцать восемь лет?

– А что, так плохо выгляжу? – ответил Пашка вопросом на вопрос.

– Это он на войне обветрился, – пояснил Алексей.

И тут мы все рассмеялись.

– Вы куда это собрались? – поинтересовался Пашка.

– На озёра.

– Ну, и я – с вами, – пригласил сам себя Пашка.

Никто не возразил.

В тот день мы перекупались, потом перепили. Меня укачало в лодке и мутило. Пашка же просто цвёл, рассказывая Даше о своих приключениях на войне. Такого вранья я даже от него не ожидала! Даша казалась оживленной и, к нашему удивлению, довольной его ухаживаниями. Прошёл ливень, мы вымокли, но были веселы. Добежав до остановки, ввалились в трамвай. Пашка тут же плюхнулся на «детское» место. Мы с Лешкой и оглянуться не успели, как Даша оказалась у него на коленях. Нам с Алексеем не хвалило мест, и мы отошли в уголок, куда доносились обрывки весёлой Пашкиной болтовни и Дашин мелодичный смех. А потом они затихли…