Как и рассказал мне отец Каллист, я всё время постился, читал молитвы и вправду не брал кисть, пока внутри было неспокойно, так что несмотря на задержки связанные с пунктом «благодать», к концу второй недели с доски на меня смотрел новый Георгий и это был точно не облик с мозаики из Ксенофонта, хотя буквально всё было исполнено строго по канону, до последней черты. Свет шёл ниоткуда, тени не было вовсе, лик не сделался ничьим портретом, и при этом святой жил, только жил он на сей раз не занятым у солнца светом, а изнутри, тем самым каноном, который я во всеуслышание назвал мёртвым.

Я обошёл доску слева, затем справа, пытаясь понять, нравится мне в этот раз моя работа или нет, поскольку я добыл «жизнь» окружной дорогой, измеряемой в тысячах измеренных глаз, носов и прочего, а не тем путём, каким шёл сам Панселин.

И пусть святой Георгий на моей иконе, был лишь малой долей того, что жило на стенах Протата, так что казалось, будто писал не великий мастер, а его самый дальний, пятый ученик, перенявший у учителя не всё, а лишь краешек его уникального дара, но тем не менее, этот краешек был настоящий, и я это увидел, наконец признав работу хорошей.

15 февраля 1465 A. D., Аликанте, королевство Арагон

— Брат! Брат! — Джованни Беллини, ворвался ранним утром в дом, который они занимали и, подбежал к старшему брату, которым занималась служанка, помогая ему с одеванием. Ещё одна приятная мелочь, от людей, которые их приняли здесь, как своих. С момента прибытия, они оба не чувствовали себя чужими, все их просьбы и пожелания выполнялись с пугающей вначале быстротой, и только спустя какое-то время они поняли, что всё это делается только для одного, чтобы они не отвлекались на бытовые мелочи, а только работали над алтарями в Соборе и монастырях.

Повернув голову, Джентиле Беллини удивлённо посмотрел на взволнованного брата.

— Джованни? Что случилось?

— Идём! Быстрее! — тот едва не схватил его за рукав и потащил наружу, чем ещё больше удивил Джентиле.

— Да что случилось-то? Почему ты такой взбудораженный? — удивлялся он, тем не менее позволяя себя вести по такой знакомой дороге к Соборному комплексу, по какой они ходили каждый день.

— Стало понятно, зачем были высажены деревья миндаля в таком огромном количестве, — Джованни Беллини покачал головой, видимо переживая что-то внутри себя, — ты сам сейчас всё увидишь.

Джентиле, хоть и был удивлён поведением брата, но доверяя ему ускорил шаг, и видя, что кроме них к Собору также идут сотни и даже тысячи людей, стал понимать, что там и правда случилось что-то невероятное.

Чем ближе они подходили к Собору, тем плотнее становился поток людей. Со стороны порта поднимались матросы и грузчики, бросившие работу, из ремесленных кварталов шли каменщики, плотники, и резчики по камню. Женщины вели детей за руки, старики, опираясь на палки, медленно поднимались вместе со всеми, а всадники, доехав до ворот Соборного комплекса, оставляли лошадей слугам и дальше шли пешком.

Повсюду слышались обрывки одних и тех же разговоров.

— Уже видел?

— Только иду.

— Мне никто не поверит, когда вернусь домой и расскажу об этом.

— Говорят, весь Собор исчез.

— Да не Собор, а всё вокруг.

— Я никогда такого не видел.

— Полгорода уже там.

Джентиле продолжал идти вслед за братом, всё ещё не понимая, что могло поднять на ноги столько людей одним обычным зимним утром. Лишь когда они поднялись на последний подъём, откуда весь комплекс был виден целиком, он остановился от открывшегося перед ним вида.

Они каждый день проходили этой дорогой и видели, как вокруг Собора, монастырей, госпиталей, школ и фонтанов продолжают высаживают взрослые деревья миндаля, которые везли и везли со всех земель обоих королевств Кастилии и Арагона всё лето и осень. Как он слышал, маркиз сказал брать только один определённый вид миндаля, и тоже не объяснил никому, зачем это делать.

Никто не понимал, зачем графу Аликанте понадобилось столько деревьев в одном месте. Сейчас их было так много, что они росли вдоль всех дорог, занимали все внутренние дворы Соборного комплекса, окружали здания и их продолжали сажать даже за наружной стеной. Осенью листья с деревьев опали, и всю зиму деревья простояли голыми, так что разговоры о странной прихоти маркиза постепенно прекратились сами собой.

Теперь же Джентиле стало понятно, ради чего был проделан столь огромный труд, и затрачены такие колоссальные средства.

Сегодня, в середине февраля, в первый день цветения миндаля, насколько хватало взгляда, весь Соборный комплекс исчез под бело-розовыми кронами цветущих деревьев. Тысячи деревьев одного вида зацвели одновременно, и бело-розовое облако цветков миндаля закрыло собой почти всё пространство. Из этого облака виднелись только огромный купол Собора, звонницы, крыши галерей и кресты башен монастырей. Всё остальное: дорожки, внутренние дворы, фонтаны, стены монастырей, госпитали и школы, и правда растворились среди цветов.

Джентиле медленно переводил взгляд с одной стороны комплекса на другую. Там, где ещё вчера он видел отдельные здания и аллеи, теперь виделось только одно огромное бело-розовое пространство, внутри которого угадывались лишь очертания построек. Только сейчас стало ясно, что миндаль высаживали в определённом порядке и не для украшения дорожек. Все эти годы вокруг Собора создавали единое пространство, которое должно было оживать всего на две недели в году, а затем снова становиться обычным большим садом. Также ему отчётливо стало понятно, что подобное мог придумать только художник, который создал не какие-то отдельные строения и деревья, а один яркий и запоминающийся на всю жизнь образ, который было просто невозможно забыть или выкинуть из памяти.

И смотря на то, как многочисленные паломники вокруг него крестятся, стараясь внимательнее рассмотреть, как и он всё вокруг, и главное запомнить, Джентиле стал догадываться и о втором, невидимом слое для всех, этого внезапно случившегося в Аликанте чуда.

В этот момент с моря поднялся лёгкий ветер. Он прошёл через весь комплекс, и тысячи цветущих деревьев качнулись почти одновременно. Бело-розовые лепестки сорвались с ветвей и поднялись в воздух. Сначала их было немного, но с каждым новым порывом становилось всё больше. Они кружились над дорожками, опускались на белый камень Собора, ложились на крыши галерей, на воду фонтанов, на тёмные одежды монахов, плечи паломников и головы детей, которых родители подняли повыше, чтобы те лучше рассмотрели всё вокруг.

Многие подняли лица вверх, чтобы это лучше рассмотреть, кто-то из женщин заплакал, кто-то из мужчин стал быстро перекрестился, а кто-то, наоборот, снял шапку и молча смотрел, как ветер несёт лепестки и словно благословение Господне, опускает их на плечи и головы стоящих внизу людей.

Джентиле тоже поднял голову. Ветер продолжал идти со стороны моря, и над деревьями всё время возникали новые бело-розовые потоки лепестков, которые медленно проплывали между куполом Собора, колокольнями и крышами монастырей, прежде чем снова опуститься на землю.

Он ещё несколько мгновений молча смотрел перед собой, затем повернулся к брату.

— Джованни.

— Что? — тот сам был поражён окружавшей его красотой, так что ответил не сразу.

— Бумагу и уголь, — попросил его Джентиле.

Брат посмотрел на него, потом снова на Соборный комплекс и сразу понял, о чём идёт речь.

— Сейчас, брат.

Он развернулся и бегом направился обратно домой, чтобы принести требуемое, а Джентиле так и остался стоять на месте, не сводя глаз с цветущего Собора, понимая, что если не успеет сделать хотя бы первые наброски сегодня, то потом уже никогда не сможет в точности восстановить увиденное.

20 февраля 1465 A. D., Святая гора Афон, Великая Лавра, Османская империя

Отец Каллист и отец Феодул изнывали от любопытства, хотя внешне этого не показывали, так что я в отместку за то, что это явно они стырили у меня с пола лист с глазами, неужели они думали, что я не замечу этого со своей идеальной памятью, укутал доску и не показывал им её до того момента, пока не собрались все те самые восемь старцев, что в прошлом году хвалили мою мёртвую работу.