— Константин Николаевич, не послать ли к ним парламентеров? — осведомился Юшков.

— Зачем же парламентеров, если это наша территория? Признаться, я с большим удовольствием лично познакомлюсь с представителями этой древней цивилизации. Иосиф Антонович, собирайся. Нам в любом случае понадобится переводчик.

— Как угодно-с, — охотно согласился Гошкевич, с которым мы имели неоднократные беседы о нравах и обычаях страны Восходящего солнца.

— Отец, я с тобой! — тут же подал голос Николка.

— Хорошо, — неожиданно для самого себя кивнул я, отметив про себя, что лица некоторых офицеров скривились в ожидании неизбежных неприятностей.

Впрочем, кое-какие меры безопасности мы все-таки приняли. Во-первых, сняли чехлы со стоящих на верхней палубе пушек и митральез, заодно зарядив их. Во-вторых, вместе с нами в шлюпки сели два десятка вооруженных морских пехотинцев во главе с поручиком Воробьевым и воспитатель Николки капитан-лейтенант Зеленой. Ну и сам я, разумеется, не был безоружным. Собственно говоря, револьвера или ружья не имел при себе разве что наш драгоман Гошкевич.

Японцы при виде нашей делегации еще более возбудились и даже, кажется, собирались открыть стрельбу, но потом немного успокоились и выслали вперед какого-то старика в потрепанной одежде, которого им очевидно было не жалко. За ним шел перепуганный мальчишка с уже знакомым знаменем, одежду которого составляло лишь кимоно и повязка на голове.

— Только посмотрите, господа, — ухмыльнулся я, — каких сановных людей отправили нам на встречу!

Стоило расстоянию между нами сократиться до нескольких сажен, почтенный парламентарий разразился отрывистой речью, суть которой была понятна и без перевода.

— Почтенного самурая зовут Тамура Цунэтомо, и он спрашивает… — замялся Гошкевич.

— Какого черта мы приперлись? — любезно помог ему я. — Можете сказать, что я чрезвычайно важный господин и хочу засвидетельствовать свое почтение его дайме. Но если мне не предоставят такой возможности, — добавил я из-за Николки шепотом, — мне придется приказать разнести эту халабуду из пушек, а потом гнусно надругаться над их трупами.

— Такими словами? — растерялся явно не ожидавший подобного бывший драгоман.

— Главное, чтобы смысл не был потерян.

Не знаю, что именно перевел старому самураю Гошкевич, но судя по переставшим быть узкими глазам то, что перед ним брат русского императора, тот все-таки уяснил. Вероятно поэтому последовала целая серия поклонов, после которой комитет по встрече резко ретировался, и мы снова остались одни.

— Признаться, я был лучшего мнения о японском гостеприимстве. Где чайная церемония и прекрасные гейши?

Увы. Прекрасных гейш мы так и не увидели, но японцы, кажется, сделали кое-какие выводы и ворота нам все-таки открыли. После чего подчинённые Воробьева быстро рассыпались по территории форта, взяв под контроль основные точки. Затем глава оказавшихся здесь японцев, судя по всему бывший мелким вассалом Сэндай выступил перед нами с речью, в которой, несмотря на все старания Гошкевича, не выразил никакой конкретики. При этом сорокалетний самурай ухитрялся постоянно улыбаться совершенно лишенным любезности лицом.

Мне, впрочем, не было до него никакого дела, ибо я уже увидел все, что мне было нужно. Посреди японской крепости сидел закованный в кандалы айн, с совершенно индифферентным лицом, рядом с которым на корточках сидела девчушка, лицо и тело которой «украшали» многочисленные синяки.

— Что это значит? — прямо спросил я.

Явно помрачневший Гошкевич обменялся с японцем парой гортанных фраз, после чего начал перевод.

— Почтенный господин Тамура говорит, что этот гнусный негодяй не заслуживает внимания столь высокопоставленного господина, как ваше высочество. Это просто местный разбойник и бунтовщик, который скоро лишится головы.

— А рядом?

— Полагаю, его дочь.

— И она тоже лишится головы, как по всей видимости уже успела лишиться чести…

— Видите ли, ваше высочество…

— Лучше спроси, по какому праву он лишил свободы российских подданных и теперь собирается их убить?

— Но…

— Переводи, черт бы тебя взял!

Делать было нечего, и Гошкевич заговорил. С каждым сказанным им словом и без того хмурые лица самураев становились еще более мрачными, после чего руки их сами собой потянулись к эфесам мечей. И лишь вид направленных на них стволов не позволил начаться немедленному кровопролитию. Тем временем, один из матросов, повинуясь моему приказу, подошел к айнам и, увидев, что кандалы на самом деле связаны крепкой веревкой, перерезал ее.

— Иосиф Антонович, а ты знаешь язык айнов?

— Боюсь, что нет. Но быть может он говорит по-японски?

— Попробуй и, если удастся, попытайся выяснить, за что его хотят убить.

— Я уже рассказывал вашему высочеству, что самураи могут убить любого простолюдина безо всякой на то причины…

— Любезный, мне нет никакого дела до того, что они творят в своей стране. Но здесь не Япония, черт бы их взял!

В этот момент один из японцев, не то сообразив, что именно я сказал, не то просто оказался не в силах выносить мое присутствие, вдруг выдернул ловким движением из ножен свою катану и с ревом побежал ко мне, очевидно, собираясь отрубить ненавистному гайдзину голову. Правда, выполнить это намерение ему не судилось. Ибо все время бывший начеку Воробьев тут же выхватил свой кольт и прострелил ему голову.

[1] Этот японец, самурай по происхождению, впоследствии принял православие с именем Владимир Яматов и получил

должность переводчика при Азиатском департаменте, Иосиф Гошкевич стал его крестным отцом.

Глава 16

Бывают такие мгновения, после которых жизнь делится на до и после. Если до первого выстрела я честно намеревался попытаться решить дело миром или по крайней мере обойтись без ненужных смертоубийств, то теперь…

— Взять! — коротко приказал я, показывая на японцев.

— Есть! — осклабился Воробьев, делая знак своим горлорезам.

Рядом со мной почему-то оказался Зеленой, но потом я понял, что он просто попытался загородить собой Николку.

Несмотря на то, что японцы явно готовились к разного рода неожиданностям, оказать сколько-нибудь сопротивление у них не получилось. Излишнее человеколюбие никогда не было отличительной чертой бывших морских пехотинцев из моей охраны, а теперь, после того, как противник первым обнажил оружие и попытался убить генерал-адмирала…

Через минуту все, кто не догадались сразу сложить оружие, отправились в лучший мир или куда там отправляются погибшие в бою самураи. Единственными исключениями оказались глава этих японцев, имени которого я так и не запомнил, старик Тамура и сопровождавший его мальчишка. Последний, к слову, выказал немало мужества, бросившись в драку, и даже попытался пырнуть одного из матросов своим ножом, но, получив пару затрещин, совершенно успокоился и теперь с обиженным видом сидел рядом со своим престарелым наставником.

Первым моим побуждением было приказать перебить всех пленных, но присутствие Николки и этого самого мальчишки удержало меня от бессмысленной жестокости. В конце концов, нам нужны свидетели, что японцы начали первыми.

— Господи Боже, что же теперь будет? — потеряно пробормотал Гошкевич, очевидно, решивший, что его дипломатической карьере пришел конец.

— Ничего сверхординарного, любезный Иосиф Антонович. Вы же сами рассказывали мне об инциденте Давыдова-Хвостова…

Ровно пятьдесят лет тому назад тщетно пытавшийся выстроить хоть какие-то отношения с японцами граф Резанов окончательно пришел к выводу об их полной недоговороспособности и решился на отчаянные действия. Два военных корабля под командованием лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова отправились к берегам Сахалина и Курильских островов, чтобы силой выдворить оттуда японцев, показав заодно силу России. Это были ставшие впоследствии благодаря гению Рыбникова и Вознесенского знаменитыми «Юнона» и «Авось».