— Боюсь, ваше высочество не сосем меня поняли. Насколько мне известно, горнозаводские рабочие были по большей части шахтерами. Хороших слесарей или механиков мы среди них вряд ли сыщем.

— А что уголь добывать уже не надо⁈ Да и с хорошими ты, Николай Николаевич, поторопился. Тут бы уже хоть каких-то…

— Но для заводов мало одних рабочих. Нужны машины, станки, иное оборудование.

— Ты разве не слышал о том, что в Америке паника и банки один за другим разоряются? Помяни мое слово, в ближайшие пару лет мы закупим там и то, и другое, и третье. Да еще и инженеров с мастерами наймем, если понадобится. Причем за весьма умеренную цену. В общем, давайте отобедаем, а потом займемся судьбой забайкальцев. Сдается мне, что по крайней мере часть из них в качестве рабочих окажется куда полезнее, нежели казаков.

— Но их перевели в новое сословие именным указом государя императора!

— Ничего. Со своим августейшим братом я как-нибудь договорюсь!

Более близкое знакомство с забайкальцами укрепило меня во мнении, что хорошего войска мы из бывших горнозаводских рабочих не получим, хотя то, что они худо-бедно научились обращаться с оружием и имеют, пусть и самое примитивное, понятие о дисциплине в условиях фронтира, уже неплохо. В конце концов, войск в Николаевске не так, чтобы много, а несколько сотен крепких мужиков, знающих с какой стороны браться за ружье, лишними не будут.

— В общем так, станичники, — без обиняков заявил я верховодившим у них «атаманам», некоторые из которых щеголяли босонами урядников на мятых погонах. — Селиться будете у города. Первый год стройтесь, разбивайте огороды, землю пашите или иным промыслом пробавляйтесь, а на следующий год как привезем станки и машины, будем ставить механический завод. Пойдете туда рабочими?

— Коль сладимся, — осторожно заметил седой приказный в картузе с желтым околышем, очевидно не понявший, что означают мои орлы на эполетах, — отчего ж не пойти? Сколько жалованья положите, господин хороший?

— Ты как с начальством разговариваешь, скотина! — вскинулся было формальный командир всего этого табора до прибытия донцов с генералом Тацыной — капитан в мундире внутренней стражи с брезгливым выражением на лице, но остановленный моим жестом замолчал.

— Сначала, отец, надо узнать, на что ты годен, а уж потом о плате толковать, — усмехнулся я, хорошо зная, что многие простые люди ценят именно такой основательный подход, а пустые обещания заставляют их насторожиться. — Ты вот, к примеру, на заводе чем занимался?

— Да чем я только, ваше высокородие, не занимался. И коногоном был в шахте, потом проходчиком, после чего повезло, в мастерские перешел и на клепальщика смог выучиться. В люди вышел…

— Богатый опыт. Сколько же тебе лет стукнуло?

— А кто же его знает, господин начальник. Я, не извольте гневаться, ни грамоте, ни счету не обучен. Но старики сказывали, родился я в тот самый год, когда господ за восстание в Петербурхе ссылать начали.

— Это что же получается, — изумился я, — тебе еще и сорока нет?

— Должно так, — пожал плечами казак. — Что уж тут, пожил на свете…

— А если я, к примеру, не желаю на завод? — осмелел внимательно прислушивавшийся к нашему разговору казак в многократно штопанной солдатской форме еще Николаевского образца с таким прохиндейским выражением на лице, что хоть сейчас на каторгу.

— Кто таков?

— Казак, ваше превосходительство! — вытянулся он, преданно поедая меня глазами.

— Вижу, что не кобель. Из штрафованных?

— Так точно!

— И работать не желаешь?

— Так точно. Из кантонистов я. С самого рождения в службе состою!

— А в штрафные за что попал?

— Ни за что, ваше превосходительство! Оговорили меня, как есть, оговорили…

— Что же ты врешь, мерзавец! — снова вмешался капитан, очевидно успевший в достаточной мере ознакомиться со своими подопечными, после чего повернулся ко мне и принялся за доклад. — Нижайше прошу у вашего императорского высочества меня простить, но этот казак, по фамилии Ранцев, бессовестно лжет. Хотя и впрямь происходит из штрафованных солдат. Первый раз был осужден за кражу казенного имущества, прогнан сквозь строй, после чего переведен в батальон внутренней стражи. Затем был уличен в убийстве и ограблении паломника, который, впрочем, оказался беглым каторжником, благодаря чему Ранцев сумел избежать виселицы.

— Какая любопытная биография, — покачал я головой. — И что же, капитан, ты знаешь истории всех своих подопечных?

— Это моя обязанность! — твердо отвечал тот.

— Хвалю. Как тебя…

— Капитан Марков! К услугам вашего императорского высочества!

— И что все таковы?

— Не все, но многие. Из-за чего поддержание хотя бы минимальной дисциплины требует самых строгих мер.

— К сожалению, капитан прав, — мрачно согласился с офицером Муравьев. — Среди штрафованных хватает осуждённых за тяжкие преступления. Многие из них за годы службы совершенно отвыкли от производительного труда и менее всего способны стать хорошими земледельцами…

— Что же с ними делать?

— Даже не знаю, Константин Николаевич. Есть мнение расселять их по казачьим семьям в качестве помощников, чтобы они понемногу втянулись в сельский быт и потом, встав понемногу на ноги, смогли вести самостоятельное хозяйство, но…

— Ни черта с этого не выйдет! — поморщился Тацына. — Гнать их надо отсюдова!

— Думаешь?

— Чего тут думать. По рожам видать, таким только жрать, спать и девок щупать, а что до службы или работать, так хрен там!

— Ладно. Подумаем еще. Как сказал один умный человек, нет отбросов, есть кадры.

— Это ж кто такой?

— Ты его не знаешь, — усмехнулся я, чтобы не рассказывать казаку об адмирале Канарисе.

— Кузьма Прутков, я полагаю, — вмешался Муравьев. — Только он иначе выразился. — «Всякий необходимо причиняет пользу, будучи употреблен на своем месте».

— Вот только куда их употребить?

— Найдем. Кстати, генерал, что скажешь о Маркове?

— Черт его знает, Константин Николаевич. Вроде за дело человек радеет, да только как-то без ума. Казаков своих держит не то что в строгости, а даже в лютости. Дня еще не было, чтобы кого-нибудь не порол. По первости пытался даже на моих рыкнуть. Пришлось охолонить малость. Не то уже бы, чего доброго, рыб кормил. Мы — донцы к такому не привычные!

— А про «забайкальцев»?

— А что забайкальцы? Справных казаков среди них мало, но есть. Тех, кто потолковее, я бы к себе забрал. А те, что из горнозаводских, нехай в мастеровые идут. Там от них больше пользы.

Пока я так общался с народом, вызывая подчас недоуменные взгляды Муравьева и других офицеров, никак не ожидавших, что великий князь может так свободно разговаривать с простыми людьми, мой наследник успел заскучать и отправился на поиски приключений. Выбравшись с парохода, он пошел вдоль берега и вскоре наткнулся на нескольких мальчишек своего возраста.

— Ты кто? — подозрительно посмотрел на него верховодивший у них парень лет двенадцати.

— Юнга с парохода, — не раздумывая ответил Николка, что характерно, ни слова при этом не соврав.

— Брешешь поди?

— С чего бы? Не видишь, форма морская!

Надо сказать, что с того момента, как юный великий князь во время своих скитаний по трюму моего флагмана вусмерть изгваздал парадную матроску из лионского бархата, его переодели в голландку и штаны, сшитые из обычной парусины, в которых он и впрямь походил на простого юнгу. В плавании это не имело особого значения, поскольку на «Константине» он оставался единственным ребенком. И все знали, что перед ними отпрыск великого князя. Но вот в путешествии по Амуру…

— Форма справная, — завистливо посмотрели на целую рубаху со штанами, крепкие ботинки, а также бескозырку с названием корабля на ленте. — А что у тебя тут написано?

— Генералъ-адмиралъ, — тут же ответил Николка.

— Ты что же, грамотный?

— На флоте иначе нельзя. Уж больно техника сложная. А вы чего тут делаете?