После этого странного текста Сеня с очень серьезным видом уселся за стол, не торопясь разлил остаток портвейна по стаканам, звонко чокнулся с Глебом и перед тем, как выпить, сказал:

— Мне нужны шесть, а лучше семь таких бумажек. — Выпил, страшно дергая кадыком, подумал и добавил: — Ну, и сверх того, для того чтобы, так сказать, отполировать процесс, если будет добавлена еще тысчонка деревянных, то квартира эта будет твоя.

Глеб ничего не понял.

Надо думать, что и во всей стране нашлось бы только с десяток людей, которые могли по достоинству оценить предложение Сени.

После того как закончил физико-математическую школу, он не откосил, как многие, а пошел, как и положено, в армию.

Во время чешской весны он насмотрелся на то, что делали мы с чехами, и вера его начала медленно сдуваться.

А потом случайный снаряд разорвался рядом, и в двадцать лет Сеня оказался комиссованным инвалидом, с крошечной пенсией и дикими головными болями, которые только водка и лечила.

Его нельзя было привлечь за тунеядство, и он, понемногу подрабатывая дворником, вел свободный образ жизни, отчего стал натуральным философом, читая множество книг. У Сени была светлая голова, и возможности нового времени он прочувствовал мгновенно.

В возможность выкупа квартиры Глеб тогда не верил, почти до конца, но все же съездил к Рахили Соломоновне и выписался, выдержав многочасовые ее уговоры.

У родственников он легко выпросил приватизационные чеки — никто из них не верил, что эти бумажки на что-нибудь годятся.

С трудом уговорил отца последний раз помочь ему — тысяча рублей тогда была еще очень серьезной суммой.

Но когда в его паспорте появился заветный штамп московской прописки, Глеб наконец осознал, что Сеня сдержал свое слово и помог ему стать легальным московским жителем.

Он еще долго находил Сеню спящим на своем старом диване — тот все время возвращался в прежнюю квартиру и все жаловался ему, что ноги сами ведут его сюда и что никак не получается заснуть на новом месте.

Глеб тогда звонил Сениной новой жене, и она забирала его.

Про то, что получилось с ваучерами, Сеня никогда ему не рассказывал, но с женой ему точно повезло.

Глеб долго искал Дом архитекторов, блуждая в переплетении переулков возле Никитской, но на месте появился вовремя.

За всю жизнь он не опоздал к назначенному часу ни разу и с неточными людьми не вел дел, считая, что ложь, обман и предательство начинаются прежде всего с неуважения чужих правил и чужого времени.

Переступая вслед за Тимофеичем через провода разной толщины и цвета, змеившиеся по белому мраморному полу, и осторожно обходя ярко светящиеся прожектора, спустился по лестнице вниз, туда, где должна была проходить телевизионная съемка.

Вокруг бегали озабоченные люди с экспонометрами, палками, стульями и бумагами. Из динамиков доносился чей-то рычащий голос, который все время давал какие-то важные указания. Зал уже был заполнен под завязку, но про них не забыли и усадили на свободные стулья.

Пока ждали из гримерной ведущую, Тимофеич осторожно позлословил про сидевшего напротив дерганого мужика, который не пропускал ни одной передачи и недавно зарегистрировал новую либеральную партию, потом бегло назвал десяток журналистов из разных газет, каждому приклеив звучную кличку, отыскал в зале трех депутатов, замминистра по экономическому развитию и несколько людей в темных пиджаках из мэрии, проскочил без комментариев много лиц, обозвав их разной шелупонью, пролезающей на съемки, чтобы засветиться в знаменитом месте. Потом высмотрел вошедшего в зал какого-то Гришу — с виду худенького, интеллигентного вида еврея — и уважительно прошептал, что этот бежит далеко впереди всех — открыл свой частный банк и точно будет на самом верху, потому что голова у него, как компьютер, работает, а челюсти волчьи.

Про еще одного человека, Романа, с конфетными, как у куклы-пупса, пухлыми губами и немигающими черными маслинами глаз Андрюха пробормотал скороговоркой, что этот, как черт из табакерки, выскочил из ниоткуда — пишет Грише разные концепции. Вскоре он без стеснения бросил Глеба и пересел поближе к богатеньким.

В студии появилась ведущая — худенькая рыжеволосая женщина, с горящим от возбуждения лицом, сверху рявкнули, чтобы гасили свет, в темноте засветились экраны, и по залу прошел стон удовольствия.

На экранах появилось изображение улицы, на которой, прямо на тротуаре, был установлен обычный, как на рынке, стол, а на нем пустые стеклянные банки.

За столом расположился долговязый парень в черном пальто почти до пят. Он был весь какой-то несуразный, чрезмерный, начиная от больших, как лопаты, кистей рук и до лица, составленного из несоответствующих друг другу губ, носа и больших блудливых глаз, наполненных ожиданием удачи.

Такие глаза Глеб недавно видел в фильме про Распутина. Парень этот торговал на улице совестью, честью, правдой и даже душой торговал. Эти невидимые субстанции были якобы им расфасованы по стеклянным банкам, и он предлагал их каждому, кто проходил по улице. Провокация была невероятная, а для советского человека просто чудовищная. Так грубо и нахально с такими тонкими духовными материями до сих пор никто не обращался — сама возможность расфасовки их в огурцовой таре и продажа вызвали оторопь на улице и дикое веселье в зале.

Когда снова вспыхнул свет, Глеб был совершенно ошарашен развернувшейся в зале дискуссией.

Спорили все, кроме, пожалуй, осторожных внимательных кооператоров, спорили ожесточенно, иногда уходя так далеко от смысла показанного сюжета, в желании заклеймить все и вся в стране, что казалось, разговор вот-вот превратится в бессмыслицу. Но передачей управляли жестко, пылающая эмоциями ведущая безжалостно отбирала у болтунов и демагогов микрофон, и в результате все-таки образовывался некий общий и полезный смысл.

Глеб вдруг вспомнил, как еще Юра Левин, одобрительно похмыкивая, рассказывал ему про толковые вещи, которые иногда говорили на этой передаче.

— Только толку у этих головоногих, — так Юра называл умников с передачи, — все равно ничего не получится, потому что власть не допустит.

Как раз в этом Юра ошибался — в студии сидела будущая власть, но разве он мог это предвидеть.

В середине записи Глеб не выдержал, расчехлил фотоаппарат и начал снимать окружавшие его с разных сторон страстные лица, мешая, конечно, операторам своей вспышкой. Его тут же кинулись останавливать, но за него неожиданно вступился голос сверху:

— Не трогайте фотографа — из него хорошая перебивка получается.

Так Глеб в два щелчка камеры превратился в своего, а прозвище «перебивка» к нему приклеилось надолго.

В конце программы показали сюжет про Джоконду.

На тротуаре поставили обычный венский стул и на него по очереди присаживались женщины. Им показывали портрет той, которая жила когда-то на земле, и просили представить, что это их изображение.

И происходило чудо.

Прямо на глазах толстые и худые, высокие и низенькие, красавицы и те, на которых природа отдохнула, неважно одетые, затюканные жизнью, обычные советские женщины вдруг преображались, наполняясь каким-то внутренним светом, и у них глаза становились похожими на глаза Джоконды — они были полны прощения.

Когда в зале вспыхнул свет, долго не было слышно ни слова. Стояла драгоценная, объединяющая всех, пронзительная тишина. Такое вообще случается редко, а на телевидении почти никогда.

Глеб сидел на полу, держал в руках фотоаппарат, вспоминая лицо Ольги, когда она прощалась с ним, и чувствовал, что вот-вот расплачется. Спасли его общие аплодисменты, которыми в зале приветствовали автора сюжета. Когда они смолкли, Глеб поймал на себе чей-то пристальный взгляд, а потом сквозь объектив разглядел сидящую на другой стороне зала женщину лет тридцати — вся она была словно из песни, которая только что звучала с экрана. «Там женщины сидят с горящими глазами, холодными сердцами, золотыми волосами…»

Глеб Григорьевич про сердце ее понял много позже, но холодным его точно не назвал бы. Расчетливым — да, практичным — да, быстро устающим — да, но во всем остальном у нее было прекрасное сердце, любящее и когда надо — доброе. Но что было несомненно, она точно была из этих, проносящихся по улицам мимо него, сосудов неземного удовольствия, принадлежащих каким-то совсем неведомым ему расам и жизням. Но тогда Глеб отметил для себя гладко зачесанные, блестящие, золотистого оттенка волосы и настойчивые глаза, светящиеся неподдельным интересом. Хотя, вот они как раз были, пожалуй, крупноваты для ее небольшого лица, да и нос, с чувственными крыльями ноздрей тоже был немного великоват, но очень красив.