С чернотой ночи за окнами уже вовсю расправлялось утро, поджигая небо лучами встающего солнца…

В московском доме наверху оказалось на удивление чисто. Если бы дверь в квартиру соседа не была крест-накрест заклеена предостерегающей полицейской лентой, понять, что здесь что-то случилось, было нельзя. Моя дверь, которую я оставил с четырьмя дырками, выглядела совершенно новой — комендант деньги не прокутил и сделал все, как договаривались, честь по чести. Я собрался было позвонить, но дверь оказалась не заперта, а из глубины квартиры был слышен плеск воды и звуки песни:

Курлыкающий сипловатый голосок молодого и забавного в те годы Михалкова доносился из телевизора. За окнами погода вдруг вошла в резонанс с музыкой — из синего безоблачного неба полетел вниз сверкающий в солнечных лучах дождь — мама почему-то звала такой дождь грибным — в кастрюлях на кухне что-то варилось, и дух вырывался из-под крышек нестерпимо вкусный.

В ванной Оля-Оленька пыталась подпевать Никите. Но фальшивила она здорово — хотя, может, из-за долгого молчания у нее разладилась тонкая настройка между ухом и связками?

А вот что я увидел через щель в двери ванной, меня вдохновило. И я никак не мог выбрать: сначала позавтракать, а потом в постель — или наоборот? Жизнь явно устремилась по новому кругу — так молодо я не ощущал себя давно, очень давно.

Любовь вместо голода мы выбрали сообща и, надо сказать, не прогадали, потому что, оказывается, можно вполне насытиться набухшими от желания красными сосками и податливыми упругими губами, а еще терпкой влагой вагины, трепещущей от незнакомой ласки, и тончайшим персиковым запахом белоснежной без единого пятнышка кожи, покрытой еле заметным, почти детским пушком.

Кормила она меня уже под утро, когда угас и первый, и второй, и сотый пыл.

— Ты ведь меня не случайно встретила?

— Нет, я ходила на сеансы дельфинотерапии, как потенциальный аутист, и там увидела, как вы касатке язык чесали и голову ей в пасть клали, видела, как вас звери любят — вот и запомнила.

— Это ж сколько лет назад было?

— Пятнадцать.

— А я все мучился — думал, что очень похож на Николсона, и поэтому ты не смогла устоять.

— Ну, чего вы надо мной все время смеетесь?

— Не притворяйся дурочкой — тебе это не идет. — И попросил добавки.

Обожаю, когда борщ постоит ночь и наберет силу — очень вкусный он у нее получился.

На даче у Кости было так же душевно, как и раньше — после парной мы прыгали в речку и орали на всю округу, радуясь тому, что встретились снова. Потом сели за стол, поставили фото Акакия, накрыли его рюмку с водкой куском хлеба и попросили у него прощения, что не смогли быть рядом.

Оле-Оленьке понравилось быть с нами, и она понравилась ребятам — за ее спиной они показывали мне большие пальцы.

Потом мы остались вдвоем и снова любили друг друга без памяти.

— Я очень хочу ребенка от тебя.

— А как же Егор?

— Он не узнает.

— Как же ты, и со мной, и с ним?

— Глупый, сейчас переспать — это такая ерунда. Вопрос совсем не в сексе.

— А в чем?

— Важно любить. Во всяком случае для меня.

— И ты?

— Тебя — люблю, но буду с ним, потому что любит он.

Вечером она вдруг засобиралась в город, хотя все ее хором уговаривали потерпеть до утра. Я проводил ее до электрички и долго смотрел вслед уходящему составу, неожиданно ощутив, как тревожно стало внутри.

На обратном пути почти возле Костиного дома попал под грозу, очень странную грозу без дождя, но с летящим откуда-то со стороны полей сильным ветром и дикими сполохами зарниц в полнеба.

Вдруг в дуб, стоявший около дома Кости, влетела ветвистая молния, рассыпавшись по его ветвям гирляндой огней, и дерево просто истлело на глазах, превратившись в черный уголь.

Когда от дерева отделился шар молнии, я не стал шевелиться, зная, что он идет всегда на движение. Шар остановился напротив меня, слегка покачиваясь под порывами ветра и тоненько потрескивая. Из него выползла тонкая струйка плазмы голубого цвета, которая осторожно коснулась моей груди, не больно, а наоборот, немного щекотно, и по этой электрической дорожке что-то побежало из меня внутрь шара, а по моему телу проплыли медленные голубые волны. Потом струйка втянулась в шар обратно, и он уплыл куда-то вверх, забрав с собой свет из домов поселка.

В неожиданно наступившей первобытной темноте багровели угли остывающих после горячей шашлычной работы костров, и в окнах трепетало тусклое пламя свечей или керосиновых ламп. Еще блуждали по заборам и столбам лучи ручных фонарей — жители пытались отыскать место повреждения. Один луч высветил меня, лежащего на траве, все кинулись мне помогать, пытались делать искусственное дыхание, что-то громко кричали, но я уже их не понимал.

Я нырнул в забытье, как в морскую воду — вместо ног у меня был хвост, раздвоенный на конце и похожий на опахало, вместо рук — быстрые кили плавников, и я плыл по прозрачному до самого дна бирюзовому Ионическому морю вдоль гористого берега какого-то греческого острова, ожидая, когда появится Катя, и я снова услышу, как бьется ее сердце.

Удивительно, но в дельфиньем теле мне было удобно, как в собственном, — я вбирал в себя все звуки, летящие вокруг, любовался красками подводного мира, которые видел словно в стереокино, все сразу и до самых мельчайших подробностей. Легкие мои наслаждались острым, насыщенным йодом морским воздухом. Все это я ощущал необычайно отчетливо, вплоть до явственного скрипа соли на зубах, но в то же время главная часть меня ни на секунду не забывала, что это сон, и хотя не хотела просыпаться, но пыталась понять его, объясняя себе где-то внутри, что растворение в природе, восторг и наслаждение от этого, давно небывалая, почти молодая страсть — это на самом деле спасательная операция моего собственного мозга, переполненного чудовищными воспоминаниями мозга, который впал в гипнотический транс и судорожно пытался очистить себя от токсинов страха.

А потом появились мои дельфины. Они выпрыгнули из воды и затанцевали на хвостах, словно на носочках ног, как танцуют испанскую хоту, перебирая плавниками хвостов валуны волн, выбегавших из-за мыса, за которым начиналось открытое море. Я увидел, что Катюха была уже не одна и что она больше мне не подвластна.

И теперь наконец я смог опуститься в давно манившую меня глубину.

Письмо из Ростова Великого от Ростова Григория Ильича шло долго, почти девять дней. Там была всего одна фраза:

«Как глупо, что все кончается, а я и не понял, для чего был здесь».

2015 год

Из глубины сна выплывали разделенные равномерными интервалами слова: пить-пять, пить-пять, пять, пятьпятьпятьпять. Что пять? Зачем пять?

Ему настойчиво напоминали про что-то важное.

— Пять часов, что ли? Five F. M. по-английски. Смешно во сне заниматься языком.

С первого этажа донесся бой старательных напольных часов.

— Вот и все, сон — по боку, пожалте жить.

Глаза открылись сами собой, уперлись в темноту деревянного потолка, и он сразу вспомнил, что завтра, к пяти часам утра, ему стукнет полтинник.

Первое время после расставания он мог спать только на третьем этаже, на скрипучей старенькой тахте — никак не мог заставить себя войти в спальню. Годы совместной жизни так изменили мир вокруг него, его привычки, привязанности, желания и мечты, что, когда жена ушла, у него началась ломка.