— Ты кто?

— Ростов. Григорий Ильич.

— Тоже Ростов? Смешно! — Я как завороженный пожал плечами.

— Второго мне не заказывали — так что живи, счастливчик! — Бомж шагнул внутрь, дверцы захлопнулись, и лифт бесшумно провалился вниз — он в этом доме летал с бешеной скоростью, даже уши закладывало.

— Эй, кха-кха-ха, эй, — сосед был еще жив, тянул ко мне руку, а изо рта у него вместе со словами вылетали кровавые пузыри. Страх у меня вдруг прошел. Я опустился на пол рядом с соседом и положил его голову себе на колени.

— Кха-кха-как же это, тезка? Почему я, а не ты? — Он смотрел на меня строго, требуя ответа. Я промолчал, его голова вдруг отяжелела, и он затих, уже окончательно.

В следующую секунду из двери его квартиры с ревом вылетели какие-то люди — увидев мои окровавленные руки, они распяли меня на стене и месили кулаками, требуя ответа.

Потом приехала полиция с опросами-вопросами-допросами.

К ночи, когда людская волна схлынула, а уборщицы, две квадратненькие блиннолицые таджички, замыли пол на лестнице и увели вниз пьяного плачущего навзрыд консьержа, я остался один у двери с пулевыми отверстиями.

Сквозь них тянуло сквозняком. Я попробовал просунуть в дыру палец и удивился, что проходил даже средний — калибр был использован не шуточный — и еще удивился тому, как был спокоен. Смерть, караулившая в подъезде, наверное, ошиблась адресом, вместо моей забрав жизнь у другого человека, носившего одинаковую со мной фамилию.

Но потом я вспомнил про синий конверт с печатями поликлиники. Он обнаружился в почтовом ящике, среди рекламных газеток и купонов на скидки в разные салоны красоты и ювелирные ломбарды — их в моем районе на каждом углу было понатыкано такое великое множество, что казалось, здешние обыватели только тем и занимаются, что сначала делают себе педикюр, а потом идут за чем-нибудь золотым для свободного пальца.

Не скажу, что я трусил, но все же оттягивал момент вскрытия — так шутил мой знакомый прозектор, получая конверты со штрафами от гаишников.

Когда я решился, то обнаружил внутри несколько листков желтого цвета с рядами магических цифр, из которых выходило, что Григорий Ильич Ростов практически здоров.

Подтверждаю, что несколько следующих минут этот Григорий Ильич прыгал по комнате с громкими криками и характерными движениями — теми самыми, когда одна рука стучит по локтевому сгибу другой, сжатой в кулак.

В синем конверте еще лежал сертификат на предъявителя — он давал право бесплатного обследования в качестве, надо понимать, компенсации за ошибку — и маленький листочек с врачебным штампом Людмилы Марковны. Она довольно сухо приносила свои извинения за неверно поставленный диагноз. Врачи, конечно, люди отдельные, про их профессиональную черствость много анекдотов ходит, но все-таки по давнему знакомству врачиха могла бы и добавить пару-тройку душевных строк.

После этого я, конечно, набрал Костю, и мой трехкопеечный мобильничек снова оказался на высоте.

— А что я тебе говорил?

— О, великий!

— Ладно, не напрягайся — в субботу баня, помнишь?

— Буду не один.

— Хорошенькая?

— Молоденькая.

— Может, тебе стоит почаще помирать — по-моему, ТЕБЯ это стимулирует.

— Типун тебе на язык!

— И тебе счастья!

Только закончили трепаться, телефон снова зазвонил нервным непрерывным звонком.

— Это я. — В трубке был слышен мягкий, слегка запинающийся на согласных незнакомый голос.

— Я — бывают разные, как говорил ослик Иа-Иа.

— Я загадала, узнаете вы меня или нет.

— Вы кто, девушка?

— Пока да.

— Смело! А голос вам сделали красивый.

— Правда? — Какая-то странная печаль звучала в ее голосе, и это мне не понравилось.

— Что-то случилось?

— Ну куда вы все время исчезали?

Я начал было пересказывать свои злоключения, кроме уж совсем мистических, но тишина на другом конце меня смутила.

— Вы здесь? Вы меня слышите?

— Григорий Ильич, мне Егор предложение сделал.

Верзила, в отличие от меня, времени зря не терял.

— Поздравляю. Звони. — И дал отбой. Хотя это было грубовато.

Скорее всего это особенность моей психики, но после всяких сильных событий, особенно связанных с угрозой для жизни, я обычно начинаю существовать как на автопилоте. Началось это еще в детстве, когда у соседского парня взорвалась в руках найденная в лесу граната. Она разнесла его руки и лицо в лохмотья, а мне оставила всего две царапины — под глазом и на щеке.

Думаю, что тогда в моем мозгу и образовалась эта сумеречная зона — она подчиняет меня механической жизни тела, отключая реальное течение времени.

Поэтому объяснить, почему ты действуешь тем или иным образом, нельзя — почему вдруг очутился на этом вокзале, зачем запрыгнул на подножку уходящего поезда, — но точно знаешь, что сопротивляться внутреннему голосу ты не в силах.

Когда через несколько часов вагон начал кружить вокруг бесконечного озера с почему-то итальянским названием Неро, я вдруг понял, как часто мне снилось это место — недвижная гладь воды, тихим темным зеркалом тянущаяся до самого горизонта, Кремль, выстроенный на крутом берегу, совсем нешуточный, с мощными стенами и башнями, посад из множества древних, уже уходящих в землю, кривобоких домов, вздымающиеся к небу белокаменные соборы, надменно сверкающие на солнце золочеными куполами.

А уж когда увидел на фронтоне станции свою фамилию, сошел не раздумывая, решив задержаться, насколько души хватит.

Может, сезон был еще не туристический, может, праздники закончились, но в гостинице, устроенной в старинном двухэтажном купеческом доме, я оказался единственным постояльцем. Правда, внутри хозяева очень постарались сделать так же, как видели у турок во время отпуска — но старинные стены толщиной в три кирпича, большая металлическая кровать из позапрошлой жизни с никелированными шарами по углам, окна, выходящие на тихую центральную улицу, где неспешно шла домой коза с раздутым от молока выменем — все было насквозь пропитано прелестью провинциальной жизни, которая начала меня приручать.

Для начала я обошел местную Тверскую, уставленную с двух сторон пузатыми купеческими особняками, надолго застрял подле кондитерской «Сладкие губы», раздумывая над смыслом, заявленным в вывеске, но когда решился войти, то был приятно впечатлен пончиками, да и кофе оказался вполне приличным.

В магазинах, что торговали знаменитой финифтью, прикупил очень милый эмалевый крестик на цепочке. На почте разглядывал конторку позапрошлого века с дырками на месте чернильниц-непроливашек, сплошь заляпанную пятнами от сургуча, и вдруг уселся перед ней и написал письмо Косте. Наклеил на него марку и опустил в почтовый ящик, предвкушая, как будет весело, когда письмецо принесут в баню.

Продолжая прогулку, зашел в справочное бюро, где весьма удивились моей фамилии и сообщили, что в городе Ростов Великий самих Ростовых нету вовсе, зато живет много Васюковых.

В соборах рассматривал знаменитые и особо почитаемые иконы, поставил перед ними свечку за Акакия и, подумав, еще за однофамильца-соседа.

Возле церкви вдруг испугался, разглядев среди просящих подаяния фигуру давешнего бомжа, но понял, что ошибся, и так этому обрадовался, что начал раздавать побирающимся деньги, чуть не устроив настоящее побоище. Было еще желание полюбоваться городом с воды, но стало быстро темнеть, и я отправился в гостиницу ужинать в ресторане с громким названием «Париж».

Бешеного электрического света на улицах здесь не водилось, поэтому ночь в город пришла, как и положено, в свое время. Ближе к рассвету в тусклой пустоте забытья вдруг показалась Оля-Оленька, а потом и ее телефонный звонок прорвался в сон.

— Вам не стыдно?

— Очень.

— Почему вы все время теряетесь?

— Вы в субботу в баню пойдете со мной?

— Григорий Ильич!

— Вот и хорошо! Записывайте. — Продиктовал свой адрес, объяснил, где лежат запасные ключи и как, в случае чего, найти коменданта.