— И когда же ты успела это понять?

— В ресторане. Когда ты так замечательно краснел.

Щеки Глеба снова запылали, и он снова резко бросил в ответ:

— Ты просто балуешься. Я тебе если и нужен, то для коллекции.

Она покатала это словцо по языку, потом рассмеялась звонко, но глаза у нее были грустными.

Лодка ткнулась в берег. Ольга что-то весело крикнула Любе, схватила рыбину, закинула на плечо и, не оглядываясь, пошла к бытовкам. Глеб смотрел ей вслед и понимал, что из огня попал прямо в полымя.

Экспедиционный народ с восторженными криками бежал к лодке, расхватывая рыбу и икру.

Уху варили на костре в огромном котле, который удалось выпросить у церковного сторожа. У него же добыли и кореньев с картошкой.

Поедание ухи по всем северным правилам является временем священнодействия, поэтому на берегу наступила тишина, прерываемая стуком ложек по металлу тарелок. После чая с магазинным печеньем, как водится, перешли к песням. Глеб попросил гитару и спел несколько песен Галича и Окуджавы. А потом на бис — Высоцкого. Ему здорово аплодировали и, шутливо раскланиваясь, он думал, что, может, и приживется здесь.

Тимофеич скомандовал отбой, и все разбрелись по бытовкам. Глебу было велено залить костер и все вокруг прибрать. Он сложил посуду и кастрюлю в мешок, мусор сгреб в костер, вытащил из бытовки свой спальник и решил поваляться на свежем воздухе, пока костер не догорит сам собой. И уснул, конечно.

Глаза он открыл, когда начали доставать тощие злые мухи. Костер был потушен, а рядом сидела Ольга, укутанная в одеяло, и смотрела на церковь.

— Глеб, а ты веришь в бога по-настоящему?

— Верю, но не в церковного, а в то, что есть внутри меня. Я понимаю, что это ересь с точки зрения попов, но главное ведь — верить и знать.

— А меня крестила бабушка тайком от отца и мамы.

— Почему?

— Они у меня были правоверными коммунистами.

Глеб лежал на спине, глядел в синее ночное небо с сияющим солнцем на горизонте и думал о том, как это странно, что сейчас ночь и что рядом женщина, которую он не знал еще несколько дней назад, а теперь думает о ней.

И заснул снова. Утром, когда проснулся, нашел под головой ее одеяло.

Громко загудел автомобильный клаксон, и в лагерь ворвался Тихий, который добыл у погранцов лошадей. Еще он выпросил у них мешок свежевыпеченного хлеба, и все это за пять литров спирта.

Около бытовок стоял, обляпанный грязью от колес до крыши армейский «газик», а рядом с ним пузатый прапорщик, перетянутый поперек кителя ремнем, как бочка обручем. Он крепко держал в кулаке уздечки лошадей и хмуро разглядывал сапоги, испачканные коровьими лепешками.

Серега кинулся к неприкосновенному запасу, увидел, что он вскрыт, и рассвирепел до невозможности. Переход от полного благодушия к дикой грубости вообще был ему свойственен, и те, кто знал про это, под горячую руку старались ему не попадаться. Тихий долго орал на Тимофеича, тот слушал его, ухмыляясь, а когда отповедь закончилась, показал то, что уберег от рыбаков — все пятнадцать драгоценных литров спирта.

На обед решили, что надо снова приготовить уху, чтобы как-то умаслить Тихого. Быстро опустошив свою тарелку, он под общий хохот попросил добавки, но добился ее, только когда громогласно обозвал себя плохим словом, за что получил тарелку свежайшей красной икры и краюху серого хлеба к ней в придачу.

Мир в экспедиции был восстановлен.

На утро геологи поплыли на мыс Корабль изучать аметисты, а остальные, с навьюченными от холки до хвоста лошадьми, отправились вслед за ними по берегу, чтобы встретиться у Белого моря. Вести их взялся невидный и молчаливый Ерофей, который через три километра ходьбы по лесу вдруг остановился у натоптанной широкой тропинки, поворачивающей от дороги, и с поморским округлым говорком предложил:

— Можно поглядеть на источник святого Владимира — вода там целебная и безо всяких шуток лечит любые болячки, но не каждому, а только тому, кому есть, о чем или о ком воду попросить.

Так и сказал «просить воду».

Тимофеич остался с лошадьми, а остальные вереницей вступили в лес.

Проводник шел, не трогая веток и обходя сухие сучья, и остальные гуськом также осторожно шли за ним — в тишине было слышно только их дыхание, шелест листвы и пение птиц. Скоро впереди показалось маленькое озерцо, вокруг которого стояло много крестов — и древних, потемневших от времени, и совсем свежих.

— Благодарственные кресты здесь ставят те, кому источник помог, — шепотом сказал Ерофей.

Возле воды они увидели женщину на коленях. Она была в белой пуховой шали на голове и длинном пальто до пят и молилась, отбивая поклон за поклоном. Рядом с ней молился мужчина в куртке и с шапкой в руках.

Глеб увидел, что озеро кипело, словно большая кастрюля с водой на огне. Но когда он опустил руку в воду, то чуть не вскрикнул от неожиданности — вода оказалась ледяной.

У ручья, который впадал в озеро, ложе было выложено багряного цвета камнем, словно он вобрал в себя боль всех, кто двести лет просил здесь за своих близких. У каждого из экспедиции тоже нашлось за кого попросить. Ребята осторожно умывались водой и набирали ее в бутылки.

Ольга сделала из прутиков небольшой крестик, установила его поближе к воде и начала что-то шептать.

Глеб тоже хотел помолиться, но не знал, с чего начать. Если просить у места, у озера, у воды, то это выходило каким-то язычеством, а если просить святого Владимира, выходило, что он в него верит, а это не было правдой. Тогда Глеб просто вспомнил отца, мать, бабушку и всех братьев и попросил, чтобы он мог встретиться с ними и чтобы у них все было хорошо. Неожиданно попросил и за Верочку, безо всяких уточнений — попросил и все.

И еще попросил, чтобы из его фотографий вышло что-то путное.

Камин, не дождавшись новой порции поленьев, медленно затух, просигналив напоследок ярко-синими огоньками, похожими на вспышку фотокамеры. Глеб Григорьевич уже поднялся наверх, в свою комнату под крышей. Включил настольную лампу, выдвинул нижний ящик стола и достал пачку снимков из той самой экспедиции по побережью Белого моря и стал разглядывать лица людей, снятых несколько десятков лет назад. Разглядывал и яростно завидовал самому себе, фартовому пацану, которого тогда полюбила удача. Он понимал, что чувствовать так — глупость, но ничего не мог с собой поделать. Талант ведь совсем не нуждается в обработке, и любое вмешательство его только губит. Он вот как-то подрастворился в суетной жизни и таких чудесных откровений, как эти тридцатилетней давности снимки, сделанные легкой рукой, у него давно не случалось.

Эти свои фотографии Глеб отправлял на Фотобиеннале в Берлин, и они удостоились приза — с дурацкой, конечно, формулировкой «За выдающуюся экспрессию и трагический романтизм». Впрочем, со словом «трагический» немцы угадали, потому что снимки эти остались единственной памятью об Ольге — ее давно уже не было в живых.

В нулевые годы, когда страна потихоньку приводила себя в порядок, Глеб Григорьевич не выдержал и организовал себе поездку по тем самым северным местам. Достаточно забогател к тому времени и мог позволить себе такую роскошь — где на вертолете с местным начальством, где на пароходе, в компании веселых туристов и неулыбчивых, глядящих исподлобья аборигенов, где на джипах по прибрежному песку на отливе. Господи, сколько же он в этой поездке наснимал, пытаясь вновь ощутить нервный ток, который изливался из его рук в молодости, пьянивший его тогда и заставлявший так по-особенному видеть жизнь!

И все-таки несколько стоящих кадров у него получилось.

Во-первых, высокий песчаный берег реки — там слоями, друг над другом, проступали черные прочерки гробов местного векового кладбища, кресты которого будто тонули в песке, уходя в его глубину. И еще несколько портретов местных рыбаков. Их катер болтался на зыбучей морской волне над ямами, где гуляла, набирая жир и вес, треска. На местном рыбацком жаргоне ту, что поменьше, называли варежкой, тощую — велосипедом, а крупную, самую сладкую добычу, величали слоником. И еще одним кадром, сделанным в тундре, Глеб Григорьевич тоже гордился, хотя воспоминания о съемке были мучительные.