Сначала они молча рассматривали образа, а потом он начал называть Ольге иконы и скрытый смысл их сюжетов. Один образ, очень древний, с изображением Марии Магдалины, был разделен трещиной, проходившей наискосок из угла в угол. Глеб взял, повернул к свету и начал рассказывать Ольге про эту женщину и ее роль в библейской истории. А Ольга, подсев к нему ближе, коснулась его грудью. Он сделал вид, что ничего не случилось, и продолжил рассказывать об иконе, а Ольга не отодвигалась — и скоро тепло их начало смешиваться.

Снаружи послышались чьи-то голоса. Ольга погладила Глеба по плечу и пошла к выходу, шепотом попросив его не выходить сразу за ней. Он смотрел ей вслед, все еще продолжая держать в руках почерневшую от времени икону. Трещина, что рассекала доску, как ни странно, совсем не уродовала лик. Напротив, этот «шрам» на лице давно жившей женщины, придавал ему впечатляющую силу, хотя, несомненно, был знаком страдания — он словно бы соединил время и живопись.

Такой же образ, с точно такой же трещиной-«шрамом» наискосок через все лицо, Глеб Григорьевич увидел много лет спустя в армянской церкви, рядом с храмом Христа Господня в Иерусалиме. Тогда он долго простоял перед этими огромными, спокойными, отстраненными от жизни глазами Девы, вспоминая себя в северной церкви. Там Глеб и Мария тоже смотрели друг на друга, и ему казалось, что ее участливый взгляд пронизывает его насквозь. И под действием этого взгляда Глеб Григорьевич начал рассказывать образу обо всем, что случилось с ним, ничего не скрывая. И это была самая настоящая исповедь. Открывшись полностью, он почувствовал облегчение и понял, что сделал правильно, потому что, как только закончил говорить, через узкие окна на церковном шатре неожиданно проникли лучи солнца и, упав вниз, осветили икону…

Над спокойным, почти неподвижным зеркалом реки, укрытой, как вуалью, тонкой туманной дымкой, словно перископы подводных лодок выглядывали из воды черные рога неутомимых коров — буренки спешили к берегу на завтрак. Их заплыв закончился на берегу дружным мычанием. Громко ёкая селезенками и украшая дорогу дымящимися темными лепешками, они скорым шагом отправились к лесу, где собирались насытиться редкой северной травой, серым оленьим ягелем или скользкими фиолетово-черными водорослями, оставшимися на земле после отлива, — в общем, всем тем, что бог послал этой скупой земле. И что удивительно, из всего этого у них получалось белое вкусное молоко.

Отоспавшийся народ выполз из бытовок. Толстенная повариха Люба, состоявшая как бы из цепочки воздушных шаров разного размера, суетилась около костра, разогревая баночную перловую кашу с тушенкой. Штатный паек никого не вдохновил, и молодых отправили в сельпо, на другой берег реки. Магазин там был устроен в бывшей церкви Николая Чудотворца, с которой еще до войны колхозники снесли все семь глав, а вход прорубили через алтарь — чтобы уж отделаться от бога наверняка. Внутри было уныло и пусто, на полках громоздились извечные банки с маринованными огурцами и жестяные ведра, а рядом почему-то лежали стопки ночных бязевых рубашек, цветастых комбинаций и пачки махорки.

Из съестного парням удалось все же прикупить несколько сырков «Дружба» и килограмм весового печенья. Но весть о богатых спиртом геологах от церковного сторожа уже перелетела через реку — и назад они возвращались на черной от смолы моторке председателя колхоза «Всходы коммунизма». Чистый девяностоградусный спирт по всем северным понятиям всегда являлся настоящей валютой, и в обмен на него рыбаки пообещали вывезти бригаду на лов семги. Идея поесть ухи и красной икры была поддержана общим собранием, и женщин тут же заслали к Тимофеичу раздобыть у него баклагу спирта в пять литров и расплатиться за рыбалку.

Глеб с фотоаппаратом пристроился на передней лодке. Через километра три ниже по течению русло реки резко сужалось. Зажатая с двух сторон круто уходящими наверх берегами вода в реке кипела вокруг валунов, торчащих прямо в стремнине. Мотор изменил тон и начал подтормаживать, удерживая лодку против течения. Парень на носу вдруг, словно пикой, ударил подсачником прямо по воде и, вырвав из реки рыбину, похожую на огромное полено, с размаху шлепнул ее на дно лодки. Глеб понял, что это и есть семга. Рыба начала биться, высоко подскакивая вверх и разевая хищный клювоподобный рот, словно никак не могла надышаться, и парень, схватив деревянную колотушку, оглушил ее коротким жестким ударом по темени.

Переход от жизни к смерти был мгновенным. Семга затихла, словно никогда и не жила, и покорно позволила вспороть ей нагое брюхо, из которого, как из оболочки воздушного шара, выползала икра. Ее тут же переложили в эмалированное ведро, а рыба с распахнутым пустым животом так и осталась лежать на дне лодки. Для нее все кончилось навсегда.

На десятке лодок вокруг, будто косы у косарей на лугу, мерно вздымались в воздух и опускались в воду сачки рыбаков. С привычными русскими матюгами мужики выворачивали огромных рыб из их водного мира, а те боролись с ними ожесточенно, напрягая всю свою немалую силу, потому что хотели сладкого танца любви, единственного за всю жизнь.

Глеб перегнулся через борт к поверхности реки, медленно опустил лицо в воду, не закрывая глаз, и увидел, что плоскодонка скользит над тысячами спин великолепных рыб, неуклонно стремящихся вверх по течению, к последнему мелководью. Они вернулись домой через годы, чтобы зачать новую жизнь.

Течение реки потом уносило их к морю под резкие крики сошедших с ума от дармового пиршества чаек.

С соседней лодки Глебу что-то возбужденно кричали Ольга и Люба, покрытые с ног до головы сверкающей рыбьей чешуей. Сквозь видоискатель ему казалось, что губы их словно были окровавлены рыбьей дымящейся кровью, а за их спинами вот-вот затрепещут тугие русалочьи хвосты. Возбужденные беспощадной бойней, девчонки позировали ему с огромной рыбиной в руках, и Глеб без сожаления тратил пленку на эту невероятную по своей дикой необузданности и трагизму картинку.

Возвращались они обратно в одной лодке, с носа и до кормы заваленной рыбой и уставленной ведрами с дымящейся на воздухе икрой. Устроившись на носу, Глеб блаженно смолил сигаретину и разглядывал открывавшуюся впереди панораму села, с куполами четырех церквей на двух берегах. Для трехсот с небольшим поморских жителей церквей было густовато. Может, их ставили здесь и не для бога вовсе, а из непреодолимого человеческого желания добавить рукотворной красоты этому дивному месту?

Широкобедрая, как лодка, повариха Люба вышагивала по днищу лодки, пробуя икру из разных бочонков. Хотя она приготавливалась прямо на ее глазах, перетираясь на ситах, Люба все равно старалась найти самую крупную и вкусную.

Ольга присела рядом с ним на передней лавке, на носу лодки.

Сидела она совсем близко, и, когда лодка покачивалась, попадая на завихрения возле валунов, касалась грудью его плеча, так же как и в церкви, и снова не отодвигалась. Глеб искоса поглядывал на ее спокойный профиль, с блестками рыбьих чешуек на лбу и щеках, и с огорчением ловил себя на том, что она ему нравится.

Ольга, не поворачиваясь в его сторону, быстрым шепотом спросила:

— Чего ты так боишься?

Он ответил, тоже не глядя на нее и так же быстро:

— Ничего я не боюсь, просто не понимаю, зачем тебе эта игра на глазах у всех? Чего это так вдруг у тебя?

Она вздохнула:

— Может, от судьбы не уйдешь.

Глеб хмыкнул разочарованно.

— Про судьбу — это банально и глупо.

Ольга улыбнулась и, растягивая гласные, почти пропела:

— Ты ни-че-г-о не п-он-им-а-ешь…

И совсем ему в ухо:

— В женщинах…

Глеб совершенно неожиданно для самого себя хамски поинтересовался, много ли таких в экспедиции, кто в этом разбирается?

На мгновение лицо Ольги словно окаменело, и сразу стало понятно, каким оно будет в старости. Потом она вновь улыбнулась и пропела:

— Тебе сейчас плохо и одиноко, поэтому я на тебя не сержусь, только рычать так громко не надо — могут услышать. — И мотнула головой в сторону поварихи: — В тебе есть что-то, что притягивает.