Как-то так получилось, что Ольга устроилась в самолете рядом с ним: она улыбнулась, проговорила что-то неразборчивое, но ласковое и, сунув ладонь в рукав его дохи, уютно прикорнула у него на плече. Глеб старался не шевелиться, чтобы не разбудить ее, но самолет не хотел покоя, вновь и вновь уточняя направление движения, а когда повернул резко налево, голова девушки безмятежно последовала за его движением и устроилась на плече бородатого Тимофеича, который в ресторане здорово рассказывал анекдоты. Глеб закрыл глаза, увидел Верочку и заплакал. Слезы текли свободно и были сладкими. А когда он проснулся, то увидел рядом Тихого — Серега, склонившись к его уху, прошептал, что завидует ему:

— Давно не могу плакать. Не получается. Будто внутри все ссохлось.

И не останавливаясь, рассказал Глебу, как у него разладилось с женой сразу после крушения самолета, когда она сказала ему страшное — что он спасал ее и ребенка больше для себя, для того, чтобы что-то ей доказать — на самом же деле им давно пора было расстаться. У Глеба заледенело все внутри, потому что в этих словах не было ни капли любви.

Серега немного помолчал, а потом безжизненным голосом добавил:

— А дочка наша умерла — сильно промерзла в ледяной воде, и врачи ничем не смогли помочь.

Глеб, слушал его и думал, какая же ерунда все его переживания, — они не стоят и капли того страдания, какое носил в себе этот мощный, истерзанный постоянной болью человек…

Немного помолчав, Глеб осторожно спросил у Тихого, куда они летят, и тот рассказал ему про экспедицию и предложил выбирать: либо по прилете на место он садится на поезд до Питера, либо идет с ними в тундру, где они будут жить до лета, а там, глядишь, все и образуется.

Транспортник, как опускающийся на воду перелетный гусь, с разгона плюхнулся на бетон, заюзил по полосе всеми восемью колесами, и, взвизгивая будто от боли и дымя подгорающей резиной, начал тормозить. Наконец моторы еще раз хрипло взревели и, клюнув напоследок носом, самолет остановился. Полторы тысячи километров лежали позади.

За бетонной полосой аэродрома вдалеке синели горы, сплошь укрытые мощными снежными шапками. Заспанные люди, зябко ежась, сгрудилась с подветренной стороны у борта самолета, ожидая, когда из него выползет грузовик, и можно будет спрятаться в теплом кузове. Вскоре «Урал» вырвался на свободу и ходко двинул в сторону моря. Полоса прибрежного песка, освобожденная отступившей на отливе водой, расстилалась до горизонта широкой гладкой лентой. Песок был так тверд, что тяжелая машина почти не оставляла на его поверхности следов и шла бесшумно, как на хорошем шоссе. Сбоку тянулся залив — вода переливалась на солнце разноцветными зайчиками. На воде, в глубь залива, сколько мог видеть глаз, уходили сети, но рыбацких лодок заметно не было, как, впрочем, и больших судов. Слева по ходу движения «Урала» тянулся низкорослый лес, укрепившийся на прибрежных песчаных барханах. Он уходил в глубь побережья, постепенно становясь все выше и выше, еще не зеленый, блеклый, палевый, будто навсегда испуганный полярной ночью.

Еще на аэродроме Глеб сгонял на телеграф и отослал телеграммы — одну в институт, с просьбой об академическом отпуске, а другую — домой:

«Буду через три месяца. Не беспокойтесь, все в порядке. Люблю. Целую бабулю».

И превратился в полноправного члена экспедиции — его определили в разнорабочие, то есть на самую нижнюю ступень в социальной иерархии экспедиции, которая искала такие древние породы, в которых можно было вести сверхглубокое бурение, чуть ли не на двадцать километров внутрь земли.

По берегу «Урал» дошел до поворота на грунтовку и от моря быстро добрался до первой деревни, состоявшей из нескольких десятков старых покосившихся домов, вокруг которых высились самые настоящие барханы высотой метра в три, не меньше, — отчего можно было бы подумать, что они случайно заехали в центр Каракумов.

— А лет сто назад здесь мачтовый лес стоял, сосновый, — сказал куривший у окна Тимофеич.

На вершинах песчаных холмов, разбросанные в полном беспорядке, наклонившись в разные стороны, торчали громадные, в три-четыре метра высотой, черные кресты местного кладбища.

— Ветра тут сильные, и говорят, что иногда с гробов сносит песок. И еще говорят, что это вроде как кара местным за эту пустыню.

До следующей деревни ехали молча, думая над сказанным, и возле церкви, стоявшей у реки, увидели, как стадо коров плывет на другой берег реки. Если бы не их рога и задранные вверх хвосты, они вполне могли сойти за заплывших невесть откуда на северную реку диковинных гиппопотамов.

Тихий за пол-литра спирта договорился с церковным сторожем о ночлеге в пустых бытовках реставраторов и уехал к пограничному начальству за лошадьми и помощью. Все так устали, что быстро разобрались по спальникам, даже не заикнувшись об ужине.

Когда Глеб открыл глаза, его сон, похожий на кино про какую-то блестевшую черным лаком машину и седого человека с жестким непримиримым лицом и тоскливыми глазами, начал распадаться на лоскутки видений, а потом и вовсе исчез. У него была особая теория, что, кроме обычных чувств, у людей бывают и совсем странные чувства, например, чувство неожиданного родства, или невероятной близости, или неизбежности жертвы, или рокового предвестия. И этот сон, который он только что увидел, был словно про него самого, но через много лет Глеб не понимал лишь одного, почему он должен был так перемениться…

В бытовке было прохладно. Шел пятый час утра, когда, зябко поеживаясь, он вылез из спальника. На улице было облачно и серо, однако когда солнце выглядывало сквозь проплешины в облаках, скупой на краски пейзаж сразу обретал глубину и насыщенность цвета.

Глеб обошел кругом срубленную без единого гвоздя церковь Успения, упирающуюся в небо высоченной шатровой крышей, — понять, как в семнадцатом веке, без чертежей и механизмов, сообразуясь только с внутренней гармонией, сумели создать такой идеальной формы шатер, крытый еловой плашкой, словно серебристой чешуей, было невозможно, — вернулся в бытовку за фотоаппаратом и сделал несколько снимков с разных ракурсов.

Эту немецкую красавицу зеркалку он нашел вместе с десятком упаковок цветной пленки в той коробке, которую подарил ему на прощание Курицын, и уже позже, годы спустя, много раз вспоминал этот Витькин подарок — царский подарок. Может, Курицын так искупал свои вины перед ним? А может, и искушал. Причем искушал тем, что посильнее любви.

В детстве Глеб обходился дешевенькой «Сменой» и однажды, на 9 мая, напечатал много портретов фронтовых товарищей отца. Когда тот, пьяненький, вернулся домой с ежегодной встречи ветеранов гвардейского дивизиона, то долго рассказывал матери, как его хвалили за фотографии Глеба. А уже на следующий день рождения он получил из семейного неприкосновенного резерва сто рублей на «Зоркий-4». Так что не одна лишь Витькина камера помогла ему понять, чем он должен заниматься в жизни…

Подойдя к церкви поближе, Глеб обнаружил лестницу с тремя прогнившими ступеньками и дверь, покрытую серой накипью лишайника, запертую по северному обычаю на деревянную палку. Помявшись немного, он решил, что худа не будет, если глянуть одним глазком, и вошел внутрь. Когда глаза привыкли к полумраку, он разглядел резной иконостас, украшенный фигурами летящих ангелов, который чернел дырами на месте вынутых из переплетов икон — они стояли у стены, подготовленные, видимо, к транспортировке в хранилище. Глеб к этому древнему искусству относился прямо-таки со священным трепетом, считая, что оно наполнено совершенным смыслом, что в нем зашифрован ключ ко всему в истории, и мог смотреть на изображения часами.

Не удержавшись, он начал расставлять иконы по кругу, вдоль стен церкви, и не услышал, как приоткрылась дверь и вошла Ольга. Почему-то он отчаянно трусил в ее присутствии. Может, потому, что, как только увидел ее танцующую в ресторане на вокзале, почувствовал, что что-то будет — это было то самое отчетливое движение внутри, которое появляется при встрече с кем-то значительным, но Глеб с испугом отталкивал эту мысль, считая себя бессердечным чудовищем, которое ничто не может опечалить надолго.